- Я страшно опозорился, да?
- У всех случаются кошмары.
- Нет, я про то, что произошло раньше.
- Ну, если вам показать видеозапись, то вряд ли это привело бы вас в восторг. Вы были сильно пьяны.
- Извините. - Квинн стал тереть глаза, передернув плечами. - Какой-то гигант раздел меня, поставил под душ - или это мне тоже примерещилось?
- Это был Вилли. Вилли Гарвин.
- Ну конечно, - сказал Квинн после секундного раздумья. - Дагган упоминал и его.
- Дагган - ваш приятель с Флит-стрит?
- Да.
- Лягте и накройтесь. А то продрогнете. Сигарету не хотите?
- С удовольствием.
Она взяла две сигареты из шкатулки на столике, зажгла их, одну дала Квинну, потом поставила пепельницу.
- Не знаю, почему у меня получается все наперекосяк, - устало произнес Квинн. Я хотел найти вас, чтобы сказать спасибо. Принести цветы. Или что-то в этом роде. Но я наклюкался и вел себя словно... Словно кто, по-вашему? Как я вел себя?
- Самоуверенно и агрессивно. Больше в манере держаться чем на словах.
- Самоуверенно и агрессивно? Похоже на правду. Вы говорите все как есть, так?
- Вы же сами просили откровенности. - Она улыбнулась и добавила: - Но вы не называли меня милочкой.
- Уже хорошо. - Он тоже улыбнулся, и улыбка получилась приятной, без привычной насмешливости. - Послушайте, вы мне поверите, если я скажу, что очень вам признателен за все, что вы для меня сделали?
- Конечно, поверю. Может, вы чего-нибудь хотите? Не в смысле выпивки, но, например, сэндвич? Может, вы проголодались?
- Нет, спасибо... - Он помолчал и сказал: - Но если бы вы мне сказали, где кухня, я сделал бы себе кофе...
- Кофе в два часа ночи? Но вы не заснете!
- Вот именно. - Квинн пытался говорить непринужденно, но его голос то и дело срывался и рука с сигаретой дрожала.
- У вас часто бывают кошмары? - спросила Модести.
- Достаточно часто. - Он постарался затянуться сигаретой, но губы отказывались слушаться.
- Может, вам станет легче, если вы расскажете, в чем дело?
- Да, наверно, вы уже обо всем догадались. Мое имя могло кое-что сказать вам. Генри Квинн. Второй пилот на том самом самолете, который в прошлом сентябре захватили террористы.
- Тогда похищалось много самолетов. А в сентябре я поневоле оказалась в отрыве от текущих событий и газет.
Он уставился в пустоту и заговорил:
- Два араба. Они возникли, когда мы садились в Риме... Когда мы приземлились, они потребовали, чтобы итальянцы освободили трех террористов, которых арестовали после теракта в Милане в прошлом году. В противном случае угрожали уничтожить самолет и всех, кто в нем находился. Восемнадцать часов шли переговоры с итальянцами. Красным Крестом и так далее.
Он попытался затушить сигарету, но рука его так дрожала, что Модести сама взяла у него окурок и затушила в пепельнице.
- Я убил троих, - с трудом произнес Квинн, закрывая глаза. - В том числе и ребенка.
- Как это?
Он отыскал ее руку и стиснул, хотя, как показалось Модести, сам того не подозревая.
- Это тянулось бесконечно долго. Прошло двенадцать часов. Четырнадцать, шестнадцать. Господи, как я ненавидел тех сволочей. Я пытался напомнить себе, что их надо опасаться, но ничего не вышло. Я был в ярости. Пассажиры вели себя великолепно. Я твердил про себя: мерзавцы, как смеете вы угрожать этим людям - мужчинам, женщинам, детям. Чтоб вы сдохли, чертовы фанатики!..
Он провел рукой, вытер губы.
- Не могу выразить словами это чувство, но оно росло во мне. Высилось, ширилось... - Он замолчал надолго, потом заговорил опять. - Мы действовали по правилам - наш экипаж... Главное, безопасность пассажиров... Только что это значит на самом деле? Сидеть сложа руки и ждать, когда они сменят гнев на милость? Но что, если они все равно решили уничтожить и нас, и пассажиров, и себя? Не знаю, как нужно было поступать... Но в какой-то момент один из них вышел из самолета, стал препираться то ли с министром, то ли с кем-то еще. А второй стоял в конце прохода с гранатой в руке. Граната Миллса. Он не выдернул чеку. - Квинн посмотрел на Модести и добавил: - Если чека не выдернута, то от гранаты не может быть вреда...
- Да.
- Ну, а я дал отдохнуть одной стюардессе, разносил еду. И мне показалось, что есть шанс. Автомат был у араба на плече. Я шел с подносом. И еще мне удалось вывернуть стальной прут с полки в нашем отсеке. Я все пытался собраться с силами и атаковать гадов... Майк Чарли - командир корабля, - сохранял хладнокровие. Он, похоже, стал побаиваться за меня. Он то и дело бормотал: "Не надо действовать наобум, Квинн... Квинн, держи себя в руках". Но тут я понял, что можно рискнуть. Я спрятал прут под поднос и, когда почти поравнялся с арабом, бросил поднос и ударил его прутом по запястью. - У Квинна взгляд сделался отсутствующим и, хотя он говорил все так же тихо, речь стала быстрой, сбивчивой. - Я рассчитал вроде бы правильно. Если бы араб выронил гранату, его песенка была бы спета. Но я самую малость промахнулся. Он выдержал удар, не выронил гранату, отскочил назад и выдернул чеку. И хотя я и ударил его прутом по голове, он успел бросить гранату. Я услышал, как она ударилась о пол, повернулся и увидел, что она катится по проходу. Катится, катится и чуть подпрыгивает. Потом этот бедняга, который летел с женой и дочкой, прыгнул на нее. Он, конечно, не мог помешать ей взорваться, не мог ее куда-то там выбросить. Он просто решил ее накрыть своим телом... Да, это был храбрый поступок. Но чертова граната подпрыгнула и покатилась под кресла. А потом я услышал грохот от взрыва и крики, крики...
Квинн клацал зубами так, что не мог говорить. Он мотал головой, пытаясь успокоиться. Модести держала его за руку. Затем он перестал мотать головой и уставился на нее с удивлением. Теперь уже он затих, и все его защитные механизмы вышли из строя. Модести подумала, что он выглядит очень юным и уязвимым.
Наконец он снова заговорил - тихо и как-то монотонно:
- В общем, все пошло наперекосяк. Тот, кто пытался схватить гранату, не пострадал. Уцелела и его жена. Но девочка погибла. А кроме того, скончались еще двое, сидевших сзади. Те, кто были снаружи, быстро обезвредили второго араба... Ну а потом началось расследование. Меня обвинили в том, что я пошел на неоправданный риск. Они, конечно, были правы.
Квинн лежал и тяжело дышал. Потом в лице его появилась уже знакомая Модести агрессивность, и он пробормотал: