Елена Юстина умела говорить любезности так, что у мужчины возникало ощущение, будто с него содрали кожу. Она так разозлилась, что я почувствовал себя беспомощным. Я прислонился к стене за нами и смеялся до тех пор, пока не ослаб. Петроний Лонг продолжал в смущении смотреть в стену над нашими головами, затем сухо заметил:
— Вы можете жалеть об этом еще больше, госпожа, если узнаете, что даже в армии Фалько так никогда и не научился плавать.
Она еще больше побелела.
Мы услышали крики. До нас донесся звук шагов. Патрульный, который сторожил вход в переулок, позвал тихим голосом. Петроний с беспокойством направился к нему.
— Петроний, помоги нам выбраться отсюда!
— Почему бы и нет? — пожал плечами он. — Давай поменяемся… — он замолчал. — Госпожа, я могу проводить вас…
— Отстань, Петроний, — перебил я угрюмо. — Госпожа со мной.
— Доверяйте ему, госпожа, — снизошел Петроний до добрых слов. — Он прекрасен в критической ситуации!
— О, он прекрасен везде, — с неохотой капитулировала Елена Юстина. — Судя по его словам!
Эта заявление из уст сенаторской дочери удивило его также, как и меня.
Мы все выбрались из переулка на шумную улицу. Подчиненный Петрония что-то пробормотал. Мы все нырнули назад. Петроний застонал.
— Они кишат тут, как пчелы на Гибле, — проворчал он, глядя на меня через плечо. — Если мы проведем отвлекающий маневр…
— Уведи их от реки, — быстро согласился я.
— Крикни, если госпожа столкнет тебя в Тибр, чтобы мы все могли посмотреть, как ты тонешь! Отдайте мне вот это…
Петроний улыбнулся и снял с Елены Юстины белую накидку, которую она носила на улице. Он накинул ее на самого маленького из своих подчиненных, который тут же побежал в поток движения. Остальные что-то кричали ему вслед, подбадривая или оценивая.
У перекрестка с Остийской дорогой Петроний поставил своих людей регулировать движение. Я знал, чего ждать — все замерло на местах в течение нескольких секунд. Я заметил поднятую руку — это белая накидка Елены мелькала среди орущих возниц. Все они встали на козлах и выкрикивали оскорбления в адрес стражников.
Во время этого хаоса мы убежали прочь. Чтобы не тащить лишний вес, пока забочусь о Елене, я отдал мешок с золотом Петронию, с просьбой доставить его моей маме вместо меня. Я предупредил его, что все золото принадлежит матери, чтобы не вздумал забрать часть себе. Затем мы с Еленой быстро вернулись на дорогу, по которой следовали изначально. Вскоре мы сильно отклонились на запад, но находились на более тихих улицах, на Авентине, со стороны реки, неподалеку от моста Пробия. Я шел на юг мимо Дворца свободы и остановился у библиотеки Поллионов, чтобы напиться из фонтана. Заодно я также вымыл грязную обувь и ноги. Елена Юстина принялась украдкой делать то же самое. Я обхватил ее пятки и быстро вытер ей ноги, словно опытный раб, прислуживающий на пирах.
— Спасибо, — тихо произнесла она. Я с самым серьезным видом чистил ее украшенную бусинками обувь. — Теперь мы в безопасности?
— Нет, госпожа. Мы в Риме, в темноте. Если кто-то на нас набросится, то, вероятно, просто прирежет только от одного расстройства, что с нас большего нечего взять.
— О, ты сможешь дать им отпор! — попыталась она меня умаслить.
Я не ответил, пытался решить, что делать. Я считал, что следят и за моим, и за ее домом. У Елены Юстины поблизости не было никаких друзей. Все, кого она знала, жили дальше на севере. Я решил отвести ее к своей матери.
— Ты поняла, в чем дело, госпожа?
Она прочитала мои мысли.
— Серебряные слитки находятся в переулке Ворсовщиков!
Это было единственное объяснение наследства, оставленного ей в последнюю минуту ее невежливым и неприятным мужем.
— Его имя значилось в письме, которое у нас украли, — продолжала она. — Он понял, что теперь объявлен вне закона. Он придумал этот кодицилл на тот случай, если его предадут сообщники, чтобы в отместку лишить их средств. Но что по его представлениям я буду делать со слитками, если их найду?
— Вернешь их императору. Ты честная, не правда ли? — спросил я ее сухим тоном.
Я обул ее, и мы тронулись в путь.
— Фалько, почему они нас преследуют?
— Слишком бурная реакция Домициана? Тит намекнул на подозрения насчет твоего наследства. А он вполне мог подслушивать под дверью перед тем, как зайти со свистом. А это что-то такое?
Я уловил какой-то звук. Небольшая компания всадников появилась словно ниоткуда. Мимо грохотала пустая повозка с высокими краями, в которых обычно выводят мусор из сада. Я затащил Елену в повозку и быстро поднял заднюю часть. Мы лежали внутри, не шевелясь, пока мимо проносились лошади.
Может, это было совпадение, а, может, и нет.
Мы покинули дворец два часа назад. Начинало сказываться напряжение. Я выглянул из повозки, заметил всадника, затем так резко нырнул назад, что сильно ударился головой и чуть не лишился сознания. И только тогда я понял, что заметил лишь статую какого-то древнего полководца, которая позеленела у венка. Что-то щелкнуло.
— Похожа, эта повозка знает, куда направляется, — пробормотал я. — Давай просто не поднимать головы!
Создавалось впечатление, что повозка страдает артритом, лошадь астмой, а управляет ею самый старый в мире садовник, который просто не может ехать ровно. Я предположил, что они не уедут далеко.
Мы прятались, пока не добрались до конюшни, затем старик распряг лошадь и отправился домой. Несмотря на опасность возникновения пожара, он оставил гореть тонкую восковую свечу. Значит, он был или в хлам пьян, или же лошадь боялась темноты.
Мы остались в одиночестве — в безопасности. Имелась только одна проблема: когда мы выглянули наружу, оказалось, что мы находимся в саду, открытом для посещения всех желающих. Высота ограды составляла восемь футов, а, уходя, садовник запер ворота.
— Я буду ждать здесь и плакать о несостоявшейся встречей с мамой, — тихо сказал я Елене. — А ты вылезешь и отправишься за помощью.
— Если мы не можем выбраться, то никто не может забраться…
— Я не собираюсь спать вместе с лошадью!
— О, Фалько, неужели тебе не хочется приключений?
— А тебе хочется?
Мы устроились спать с лошадью.
Глава 47
В стойле рядом с лошадью лежало сено, которое многочисленные клещи и блохи посчитали чистым. Я расправил там свою тогу, мысленно извинился перед Фестом, хотя он, вероятно, хорошо посмеялся бы, узнав, где она используется и с какой целью. В менее уважаемой компании я сам мог бы похихикать.
Я расстегнул пояс, отбросил в сторону сандалии, рухнул на сено и смотрел, как Елена Юстина аккуратно ставит мои сандалии рядом с собственной обувью. Она отошла от меня, повернулась спиной, словно отделяясь, и стала в отчаянии вытаскивать из волос шпильки из слоновой кости. Она бросила шпильки в обувь, а распущенные волосы упали ей на спину. Я решил не протягивать руки и не позволять себе дружеских подергиваний. Нужно очень хорошо знать женщину перед тем, как можно себе позволить дернуть ее за волосы.
Она села и обняла руками колени. Без накидки ей очевидно было холодно.
— Ложись — наше причудливое национальное одеяние может служить уютной постелью. Завернись в него и согреешься. Тихо! Кто узнает?
Я притянул ее к себе, прижал к земле одним локтем и быстро обернул длинные полы тоги вокруг нас обоих.
— По моей теории, изобретая этот наряд, отцы-основатели думали как раз о согревании женщин…
Сенаторская дочь оказалась в оборудованном мною коконе, ее голова — под моим подбородком. Она слишком замерзла, чтобы сопротивляться. Один раз она содрогнулась, затем лежала неподвижно, словно доска из забора. Как только Елена Юстина поняла, что сможет сбежать, только приложив немало усилий, она дипломатично заснула. Она на самом деле ненавидит суматоху и суету.
Я лежал без сна. Вероятно, Елена слышала, как скрипят мои мозговые извилины, пока я прокручивал в сознании события вечера. Теперь я устроился в своей любимой позе для размышлений, вернее, понял, что моя любимая поза для размышлений — прижавшись щекой к голове спокойной женщины. Раньше мне не удавалось этого обнаружить. Ливийские танцовщицы слишком много ерзают.