Ох, честное слово, лучше бы она сама за дровами сходила!
И что, он чему-то научился, что-то понял? Если бы! Наоборот, едва оправившись от волдырей, заявил такое, что хоть стой, хоть падай:
— Все-таки это неправильно, что ты все время на охоту ходишь. Охота — мужское дело. Давай я теперь буду охотиться.
Лесли стиснула зубы, досчитала мысленно до десяти и лишь после этого спросила:
— А ты умеешь?
— Не помню…
«Значит, нет», — про себя «перевела» Лесли; если он что-то умел, то без колебаний говорил: «Умею», — пусть даже не помнил, откуда это умение взялось.
Да и по пути к озеру, когда собаки вспугнули зайца и, взлаивая, понеслись следом, заворачивая его по широкой дуге, любой имеющий охотничьи навыки человек тут же затаился бы, чтобы не спугнуть добычу. Джедай же стоял как пень и с любопытством наблюдал за погоней, пока Лесли, лежа с арбалетом наизготовку, не шикнула на него.
— Но разве это так уж сложно? — продолжал он между тем. — Из арбалета я стрелять, правда, не умею, но у тебя же есть винтовка. Возьму ее, пойду и…
— И распугаешь выстрелами дичь на десять миль вокруг, — подхватила она. — А то еще и каких-нибудь бандитов сюда приманишь. И потом не забывай: добычу находят собаки, не я. А ты ими управлять не умеешь.
— Получается, что ты все время меня кормишь!
— Ну и что? Ты тоже свою работу делаешь.
— Какую? По твоему, моя работа — ворон гонять?! — намек был понятен: собранные ягоды Лесли рассыпала сушиться на тенте и, уходя в лес за новой порцией, каждый раз просила его присмотреть, чтобы их не склевали птицы. — Неужели ты не понимаешь, что мне стыдно сидеть на бережку, когда ты с утра до вечера работаешь!
— Но ты же не умеешь ни ягоды находить, ни в травах не разбираешься!
— Давай я буду охотиться, — упрямо повторил Джедай.
— Нет, — отрезала Лесли. Попыталась смягчить отказ: — Я сейчас тоже не охочусь. А то, что кролика вчера принесла, так его собаки на меня выгнали.
Черта с два он у нее винтовку получит — ведь наверняка, как любой неопытный охотник, тут же примется палить во все, что движется. И если в истории с ядовитым плющом он навредил только самому себе, то, имея в руках оружие, может ненароком подстрелить ее или собак.
— Как ты не понимаешь, я хочу помочь! — возмущенно воскликнул он.
«Помог тут один такой!» — мысленно огрызнулась Лесли, вспомнив недавнюю внеплановую стирку. Вслух же сказала:
— Ну так и делай то, о чем тебя просят, и хватит спорить — я и так устала!
Джедай сердито засопел и отошел; уселся на берегу и принялся швырять в воду камешки.
Ну как человек не может признать, что, хоть он и научился разговаривать, в лесу и степи по-прежнему немногим отличается от грудного младенца. Хотя нет, с младенцем было бы проще — он по крайней мере не стал бы требовать, чтобы ему дали винтовку!
И еще он не любил собак. Относился к ним не то чтобы плохо, а безразлично, как если бы это были мешки или волокуша.
Еще в первые дни, в овраге, спросил, кивая на привалившегося к его колену Дураша:
— Это что, моя собака, что ли? Чего-то она все время возле меня крутится.
— Да получается, что твоя. Он с самого начала, еще когда я тебя только из поселка привела, тебя в хозяева выбрал, — улыбнулась Лесли.
Любой нормальный человек, услышав такое, погладил бы забавного песика, потрепал по морде. Джедай же лишь мельком взглянул на него и продолжил расспросы:
— А остальные?
— Остальные — мои.
— Зачем так много? Им же еда нужна!
Объяснять, что Стая — это и преданные друзья, и предупреждение об опасности, и помощь на охоте, а бывает, что и оружие, Лесли не стала. Если человек не понимает, так и не поймет. Вместо этого огрызнулась:
— Нам, между прочим, тоже!
В тот же вечер сунула бедняге Дурашу пару кусочков лепешки — его «хозяин» об этом явно не позаботится.
Порой Лесли скучала по прежнему Джедаю — послушному и молчаливому, с которым она провела у костра так много вечеров; с которым легко себя чувствовала, могла разговаривать, пусть даже он не отвечал, и делиться своими мыслями и планами.
А этого малознакомого человека она зачастую стеснялась, не зная, как с ним себя вести, и прятала неловкость за уверенными манерами этакого деловитого «своего парня»; даже ходить начала под стать образу — чуть вразвалочку. Разговаривая, старалась не ляпнуть лишнего: не упомянуть ни о схронах, ни о складах Форт-Бенсона, ни о том единственном, что могло дать Джедаю ключ к его прошлому — татуировке. Мучилась совестью каждый раз, когда видела на его лице растерянное выражение, значившее, что он снова наткнулся на стену, которая скрывала его прошлое — и продолжала молчать. Думала: «Ладно, еще денек подожду и скажу», — но и назавтра не говорила, потому что с каждым днем ей все труднее было ответить на естественный вопрос: почему же она молчала об этом до сих пор?!