Землетрясение началось перед рассветом. Лесли проснулась от оглушительного грохота, вскочила. Пол под ногами дрожал и покачивался. Она даже не успела толком испугаться, так быстро все закончилось.
Испугалась она, когда попыталась открыть люк — и не смогла этого сделать. Как выяснилось потом, обрушились перекрытия второго этажа, завалив люк тяжелыми обломками. Но тогда она билась в крышку, пыталась приподнять ее плечом — бесполезно, та не подавалась даже на долю дюйма.
Ни еды, ни воды; из инструмента — только нож. Потом, когда рассвело, она увидела, что в углу сложены старые ржавые водопроводные трубы.
Вот с помощью отрезка такой трубы она и освободилась, расширив оконце под потолком. Поначалу оно было высотой с ладонь, но Лесли выбила раму и долбила, долбила, долбила старый потрескавшийся бетон, по крошке, по камушку расковыривая его, пока не смогла протиснуться наружу.
Удар за ударом, час за часом… Хорошо — иногда снаружи шел дождь, можно было выставить руку, дождаться, пока в ладонь наберется вода, и проглотить ее. Или провести ладонью по лицу, смывая едкий, щиплющий глаза пот.
Когда через четыре дня Лесли, ободранная и измученная, выползла наружу, то долго лежала на спине прямо в луже, ловя ртом холодные сладкие капли дождя.
С тех пор она не любила ночевать под крышей. И землетрясений боялась тоже с тех самых пор…
К чести Джедая, выслушав эту историю, он не стал говорить ничего лишнего, спросил только:
— Это давно было?
— Восемь лет назад.
— Восемь лет… — повторил он. — А сколько тебе сейчас?
— Двадцать пять, — хмуро ответила Лесли, ожидая еще каких-то вопросов, но Джедай проявил неожиданную чуткость:
— Ладно, я вижу, у тебя глаза слипаются. Давай спать. — Приподнявшись, задул свечку.
Она опустила голову на сгиб локтя, сказала уже в полусне:
— С утра пораньше не вскакивай — завтра мы никуда не пойдем, дневку устроим.
Утро выдалось чистенькое, словно умытое. На небе не было ни облачка, теплый воздух пах хвоей и где-то над головой посвистывали невидимые пташки.
Оказывается, треск ночью объяснялся тем, что недалеко от стоянки рухнуло дерево — большущая старая сосна. Собаки обнаружили в ее дупле беличью кладовую и разграбили; это не помешало им, стоило Лесли взять в руки мешок с мясом, тут же появиться, будто из-под земли, и уставиться на нее голодными глазами.
Она раздала каждой по небольшому куску и велела не лентяйничать, а пойти поохотиться на лягушек — в ручье их полно.
Перед завтраком она достала из мешка два ножа — один трофейный, с пластмассовой наборной ручкой, второй — свой собственный, запасной. Подошла к сидевшему у костра на бревнышке Джедаю:
— Выбирай!
Он взглянул на ножи, на нее и снова на ножи. Удивился? Обрадовался? Не разобрать…
Выбрал он нож с наборной ручкой. Взял его в руки.
— Спасибо. Только как я… — с сомнением взглянул на свои штаны. Действительно — пояса, на который полагалось вешать нож, у него не было.
— Подожди, сейчас! — Лесли бросилась к волокуше, раскопала нужный мешок — тот, в котором еще с марта лежали три ремня с бронзовыми пряжками. Хотела достать самый длинный, с пряжкой-нетопырем — и вдруг сердце екнуло: а что если Джедай тоже из этой банды?! Верить в это не хотелось, но… мало ли…
Она взяла ремень, вернулась к костру, неся его за спиной — и вдруг развернула, блеснув пряжкой:
— Вот, смотри!
В дымчато-серых глазах не мелькнуло ни малейшего узнавания — лишь восхищение человека, которому показали красивую вещь.
— Ух ты-ы! Это что, тоже мне?
— Да, — заулыбалась Лесли, — носи на здоровье.
После завтрака Джедай подошел и спросил, не нужна ли какая-либо помощь. Лесли поручила ему нарезать на полосы оставшуюся оленину. Сама она пока перестирала и развесила на кустах вымокшую ночью одежду, а потом сходила вверх по ручью и накопала корневищ аира — их охотно брали в поселениях.
О вчерашней ссоре они оба, словно соблюдая некую договоренность, за весь день ни разу не упомянули. Лишь под вечер, сидя у костра, Джедай спросил:
— Скажи, ты действительно хочешь, чтобы я остался в ближайшем поселке?
Лесли быстро мазнула по нему взглядом: похоже, спрашивает всерьез. Усмехнулась:
— Только не в ближайшем.