— Но...
— Знаю, Эми, знаю — но таковы молодые мужчины.
Они верят в то, во что хотят верить. А верят они в то, что должны получить, что им хочется. Говоря прямо, я хотел жениться на Аннабел и был готов хранить ей верность, насколько возможно. Но потом, когда стал намечаться ребенок, и она... так сказать, не всегда была доступна... я захотел и тебя тоже.
— Но это же супружеская неверность — она запрещена Богом!
— Ну, да, — криво улыбнулся Фрэнк, — но не могу сказать, что я подумал о десяти заповедях, когда впервые увидел тебя в парке, — он слегка пожал плечами. — Наверное, если бы кто-то обратил мое внимание на их существование, я бы просто процитировал некий библейский эпизод. Разве Сара не предоставила Аврааму услуги своей служанки?
— Это не одно и то же! — воскликнула я. — Там все понимали, что делают — и Сара, и ее служанка! Это отличается от нас с мисс Аннабел. Если бы я знала, с кем встретилась в тот день в парке, то даже и не начала бы мечтать о тебе.
— Бедная моя Эми, — улыбка Фрэнка стала натянутой, — боюсь, печальная правда такова, что я не заслуживал твоих мечтаний. Я просто развлекался, искал острых ощущений от ухаживания за двумя девушками, живущими в одном доме и так много времени проводящими вместе. Как я наслаждался этим — запахом интриги, привкусом опасности! Для меня это было чудесное лето — любезничать с Аннабел под неодобрительными взглядами половины лондонских матрон и урывать момент, чтобы поворковать и с тобой тоже.
Я не могла выговорить ни слова. Глядя на мое лицо, Фрэнк ласково сказал:
— Видишь ли, Эми, для меня это была только игра — я никогда не думал, что ты воспримешь ее серьезно, — он на момент запнулся. — Нет, если честно, я вообще ни о чем не думал, все время, пока вел эту игру. Но позже, в Истоне, Аннабел посмела устроить мне скандал, назвала меня эгоистичным и невыносимым, заявила, что не вышла бы за меня замуж, даже если бы я остался последним мужчиной на земле. Я был так зол и обижен на нее. Но здесь была и ты, совсем не похожая на нее, ловившая каждое мое слово, с обожанием глядящая на меня своими нежными глазками. Ты была бальзамом для моей уязвленной гордости. Она могла с презрением отталкивать меня, но вместо нее была ты, доступная — и предлагающая себя каждым взглядом, каждым жестом.
— Нет! — закричала я. — Я не была легкомысленной женщиной, я любила тебя! А ты — я же спросила, любишь ли ты меня, и ты сказал — да! Ты сказал — да!
Фрэнк взглянул на меня из-под нахмуренных бровей.
— Ветхозаветная ложь, — затем он добавил, так тихо, что я едва услышала его, — впрочем, уже не ложь. — Мое сердце забилось в груди, я напряглась, чтобы расслышать его голос. — Аннабел права — война меняет людей, заставляет их думать иначе, чувствовать иначе, и люди становятся другими. Вот что я пытаюсь рассказать тебе, Эми — я теперь стал другим. Когда я в последний раз виделся с Аннабел, я уважал ее, восхищался ей, но больше не любил ее. Возможно, потому что увидел ее в мужской униформе, выполняющей мужскую работу — за последний год она стала жесткой, неженственной. Признаю, причина моего охлаждения кроется и во мне — наверное, я чувствовал себя виноватым перед ней, и сознание этой вины задушило мою любовь. Не знаю. Но знаю одно — это случилось к лучшему. Поэтому я решил приехать сюда, не только для того, чтобы навестить Флору, но и для того, чтобы увидеться с тобой. Чтобы посмотреть, не изменился ли я и по отношению к тебе тоже.
— И как же? — не удержавшись, шепотом спросила я.
— Не знаю. Может быть, изменился, может быть, это всегда было здесь, в глубине сердца, а я просто не осознавал. Но теперь я уверен, — он запнулся, но затем произнес громко и отчетливо. — Эми, я люблю тебя, и буду любить всегда.
В комнате наступила тишина. Ее нарушало только потрескивание огня в камине и тихое дыхание дочери моего мужа, спящей рядом со мной.
Когда Фрэнк, наконец заговорил снова, его голос звучал очень устало:
— Не бойся, я не собираюсь уговаривать тебя нарушить одну из твоих драгоценных заповедей. Я думаю и надеюсь, что стал не таким эгоистичным, — он ласково рассмеялся. — Я был бы рад от души сказать тебе, что не хочу тебя физически, но это было бы неправдой. Я очень хочу тебя, очень. Но я не хочу соблазнять тебя, потому что знаю, что потом тебя загрызет совесть. Я только хочу сказать тебе, что если бы мы оба оказались свободными, я на коленях просил бы тебя выйти за меня замуж.
Внезапно он встал:
— Мне пора уезжать. Я не хочу вредить твоей репутации. Кроме того, я предвкушаю один из превосходных ужинов Этти Бартон и целую ночь в приличной постели.