Две сиделки, оказавшиеся внутри, помогли мне. Одна дала мне горячей воды, отмыть грязь с рук, ног и лица, и выжала мое пальто, пока я приводила в порядок волосы. Тем временем другая сиделка ушла, чтобы узнать, где лежит Лео. Вернувшись, она сказала, что поговорила с дежурной медсестрой, и та разрешила мне зайти в палату сейчас. Я пошла за ней, ее карманный фонарик создавал под моими ногами колеблющееся пятно света.
Мы остановились перед большой, как шатер, палаткой. Там меня встретила медсестра и пригласила в маленькую, отгороженную брезентом комнатку.
— Значит, вы — жена капрала Ворминстера?
Ее глаза были такими добрыми, что я кивнула и сказала:
— Я приехала, чтобы сказать ему, что я люблю его. Медсестра озабоченно нахмурилась.
— Дорогая моя, боюсь, что вы не сможете это сделать. Страх сдавил мне горло, и я с трудом прошептала:
— Он уже умер?
— Нет-нет, — она ободряюще похлопала меня по руке. — Он чувствует себя неплохо. Капитан Адамс доволен улучшением его состояния. — Я облегченно вздохнула, а она добавила: — Но, боюсь, вы не сможете поговорить с ним, потому что он полностью оглох — его барабанные перепонки повредило взрывом. Однако слух вернется к нему в дальнейшем, если проследить, чтобы в уши не попала серьезная инфекция. Но идемте со мной, и вы, наконец, увидите его.
Взяв фонарик, она повела меня в длинную, тесную парусиновую палату. По обе стороны центрального прохода тянулся ряд кроватей. В тусклом, красноватом освещении ночников я могла видеть лежащих на них людей. За столиком в конце прохода сидела нянечка и что-то шила, ее белая шапочка отливала розовым. Я шла за медсестрой вдоль бесконечного ряда кроватей, пока мы не подошли к этой нянечке, и я не спросила ее о Лео.
— Сейчас он спит, — ласково сказала она, — но вы можете посидеть у его кровати, пока он не проснется. Вот он.
Медсестра прикрыла рукой фонарик и включила его. Затем она подняла фонарик повыше, чтобы я могла разглядеть Лео. Он лежал передо мной, горбатый, с искривленной шеей, его перекошенное лицо распухло от огромного сине-багрового кровоподтека, и я увидела, что он был безобразнее и карикатурнее, чем когда-либо. Я стояла, смотрела на него и чувствовала, как меня заливает волна жалости и сострадания — но не любви.
Глава тридцать третья
— Видите, он пока спит, — вполголоса сказала медсестра, и я почувствовала, что она тянет меня за плечо. Я покорно села на стул у кровати — больше нечего было делать. Выключив фонарик, она ушла, а я осталась сидеть в темноте.
Я слышала неровный, отрывистый храп других мужчин, скрип зубов с соседней кровати и ровное, монотонное хлопание брезентовых стенок палатки на ветру. Постепенно мои глаза привыкли к тускло-красному ночному освещению, и холмик на кровати принял знакомые очертания горбатой фигуры Лео. Я содрогнулась от холода безнадежности. Я поставила все на последний отчаянный бросок и проиграла — я все еще любила Фрэнка. Наклонившись к сонному телу своего мужа, я прошептала: «Мне очень жаль, Лео — ужасно жаль». Но он не мог слышать меня, он спал.
Все, что я могла делать — безнадежно сидеть здесь. Затем за моим плечом появился свет, это вернулась медсестра.
— Сиделка приготовила нам чай, — шепнула она. — Идемте со мной на кухню.
Я последовала за ней между рядами кроватей и вышла в отгороженную брезентом кухню, где на примусе шипел чайник. Когда чай заварился, сиделка налила три чашки, взяла свою, и ушла за дежурный столик в палате. Медсестра села напротив меня.
— Не переживайте, дорогая моя, — сказала она ласково. — Когда он проснется, вы найдете гораздо больше возможностей выразить ему свою любовь, чем на словах.
Подняв на нее взгляд, я уныло сказала:
— Но я не люблю его, — слова сами полились из моего рта. — Я все еще люблю Фрэнка — я ничего не могу поделать с этим. Лео — такой хороший муж, он женился на мне, чтобы дать моей малышке имя, и он любит ее, мою Флору, хотя она не его дочь. А теперь у нас есть Роза, когда она рождалась, я очень боялась, но Лео пришел ко мне и поддержал меня — он всегда был так добр со мной. А теперь он любит меня, а я не могу ответить ему взаимностью.