Перегнувшись через ограду, Фрэнк рассмеялся:
— Ты умеешь обращаться с мужчинами, Эми. Даже быки едят с твоей руки.
— Перси такой добродушный.
— Но, не слишком изящный, не правда ли? Однако он всегда получает то, на что рассчитывает — ему не нужно кольцо в носу, чтобы поставить его на место, — Фрэнк потянулся и потрепал быка по массивной шее. — Ты счастливчик, старина. Послушай моего совета, не просись на фронт.
Когда мы попили чаю, Фрэнк вежливо спросил:
— Можно я сниму ботинки и немного вздремну на диване, Эми? Я всю ночь был в пути.
Он проспал около часа, а я сидела за шитьем. Время от времени я отрывалась от иголки и изучала лицо Фрэнка. Оно было очень исхудавшим, под глазами залегли резкие тени. Когда он проснулся, мы поговорили еще немного.
— Ты останешься на ужин? — спросила я.
— Увы, не останусь. Этти Бартон настояла, чтобы я вернулся на ужин в Белинг. Она ясно дала мне понять, что если я буду ужинать здесь, это нанесет непоправимый ущерб твоей репутации. Я заметил ей, что летом я ужинал здесь, но она заверила меня, что ужинать, пока не стемнело — это совсем другое дело. Она объяснила, что если я буду сидеть напротив и смотреть на тебя при свете электрических лампочек, это наведет меня на «мысли». Я подумал, что будет неблагоразумно говорить ей, что такие мысли навеваются не столько светом лампочек, сколько созерцанием твоего лица и фигуры, — он взглянул на мою отсутствующую талию и добавил: — Нужно заметить, что сейчас, в феврале, ты в большей безопасности, чем в прошлом августе. Но не слишком надейся на это, Эми — я сказал, что ты в большей, а не в полной безопасности. Полной безопасности ты не дождешься! Но, по-моему, рискнуть пообедать вместе нам можно, а? Если мы проявим осторожность, и не будем включать свет! — Фрэнк, смеясь, встал. — До завтра, милочка.
Глава сорок пятая
Все утро, работая в кабинете имения, я старалась оставаться спокойной. Однако, когда я пошла умыться и прибрать волосы перед обедом, то почувствовала себя ребенком, отпущенным со школьных занятий, а когда я услышала шаги Фрэнка в холле, даже холодная гостиная показалась мне теплой и жилой.
За обедом мы болтали легко и непринужденно, словно старые друзья. После еды Фрэнк закурил сигарету и сказал:
— С тобой отдыхаешь, Эми. Незачем вести себя напоказ или притворяться, — он улыбался, много говорил, но вскоре, погасив вторую сигарету, стал серьезным. — Я хочу кое-кого повидать после обеда. Ты пойдешь со мной, Эми?
— И Флора?
— Да, верно, — сказал он. — Мы возьмем ее с собой. Когда мы вышли из дома, я свернула к селу, но Фрэнк остановил меня.
— Нет, Эми, не сюда.
Он повел нас к дубовому лесу. Мы пошли по главной дорожке, но от купальни Фрэнк пошел по левому ответвлению, а затем свернул на узкую тропинку, и я догадалась, куда он нас вел. Хотя было чуть за полдень, меня пробрала дрожь, мертвые листья сухо шуршали под моими ногами. Мы дошли до колючей изгороди, и Фрэнк пошел вдоль нее, высматривая лазейку. Найдя ее, он тщательно оттянул кусты шиповника, чтобы мы с Флорой могли беспрепятственно проникнуть внутрь. Розы «Блэйри», посаженные Лео, сейчас были только оголенными стеблями, вьющимися по каменным стенам разрушенного дома. Флора крепко ухватилась за мою руку, и мы прошли по тропинке под выгнутую арку дверного проема. Мы последовали за стройной, затянутой в хаки фигурой Фрэнка через развалины дома во внутренний дворик.
Она все еще была там, ее голова покровительственно склонилась над младенцем на ее руках — ребенком, которого она так и не дала Лео. В это мгновение ребенок, которого я вскоре собиралась дать Лео, дернулся в моем чреве, словно почувствовал мой гнев. Но я, ничего не сказала идущему рядом со мной Фрэнку — ведь он был ее сыном и любил ее.
Фрэнк стоял и долго глядел на нее, а Флора бегала вокруг него и тянула за руку.
— Дядя Фрэнк, дядя Фрэнк...
Он взглянул на нее и поднял на руки, чтобы она могла разглядеть спокойные черты лица скульптуры.
— Voici, ma petite. C'est ta grand-mere.
Флора недоуменно взглянула на него, но затем потянулась и погладила младенца на мраморных руках статуи.
— Малыш — я хочу малыша. Фрэнк улыбнулся.
— Тебе еще рано, моя Флора, — он осторожно поставил ее на землю, и она тут же убежала, спеша исследовать это новое и волнующее место. Но Фрэнк не двигался. Он остался стоять, не сводя глаз со статуи своей матери. Когда, он наконец заговорил, его голос был нежным и тихим:
— Мне хотелось увидеть ее перед отъездом. Сходство необыкновенное. Старик, должно быть, дал скульптору все фотографии, какие у него были, — Фрэнк обернулся ко мне. — Я нашел ее, когда был еще школьником. Я подумал, что он заказал скульптуру под первыми впечатлениями женитьбы, а когда маман уехала, убрал ее сюда в ссылку. Но когда я расспросил старую Терезу, горничную маман, она сказала, что он, наверное, велел ее сделать уже после отъезда. Тереза попросила меня не рассказывать маман о скульптуре, и я не рассказал, но никогда не забывал про нее, — Фрэнк понизил голос так, что я едва слышала его. — Старик, не мог удержать ее во плоти и вместо этого сделал ее мраморное изображение здесь, чтобы она не могла убежать от него. Но у нее на руках ребенок — это ведь, конечно, не я?