— Это ребенок, которого она обещала ему, но так и не дала.
Фрэнк задумался на секунду и сказал:
— Да, Эми, ты права — я уверен, что ты права, — он повернул голову туда, где Флора лазила по каменным плитам, исследуя, что интересного там можно найти. — Так вот почему он захотел взять себе Флору! Каким же я был дураком, — никогда не понимал этого. Аннабел утверждала, будто он этого хотел потому, что она — его внучка. Теперь я понял, что это не совсем так — потому что она не его, а ее внучка — женщины, которую он любил. — Фрэнк оглядел розовые кусты, которые были обильно насажены в дворике и вились по стенам, каменную скамейку, поставленную так, чтобы можно было сидеть и смотреть на статую. — Это похоже на молельню. Как он, наверное, любил ее, — он запнулся. — Я всегда осуждал старика за то, что он огорчил маман, настояв, чтобы я вырос протестантом, но... — он взглянул на статую, — мне казалось естественным, что он хотел наказать ее за то, что она бросила его, хотя он так любил ее.
Я не ответила.
— Я виделся со старой Терезой перед Рождеством, — немного помедлив, сказал Фрэнк. — Меня отпустили на пару дней в Париж, и я зашел навестить ее. Я хотел поговорить с ней о том, о чем говорил бы с маман, если бы она была жива. — Фрэнк повернулся ко мне, его голубые глаза встретились с моими. — Я зашел, чтобы рассказать ей о тебе. Что я люблю тебя, что когда-нибудь уговорю тебя оставить старика и прийти ко мне.
— Но...
Фрэнк проигнорировал мою попытку прервать его.
— Я рассказал ей о своих мечтах, о своих надеждах, о том, какая ты ласковая и добрая, как ты умеешь прощать. О том, что ты так добра, что несмотря на любовь ко мне, все равно прикладываешь все силы, чтобы быть хорошей женой старику, и никогда не позволишь себе измены, даже если он об этом никогда не узнает, — он улыбнулся. — Ты знаешь, как это бывает, когда влюблен — все время хочется говорить о том, кого любишь. Поэтому я восхвалял твои добродетели, как влюбленный мальчишка.
Затем улыбка Фрэнка увяла. Когда он продолжил, в его голосе слышалась насмешка над собой.
— Потом мы заговорили о маман, и я сказал Терезе: «Лучше бы маман не выходила замуж за старика — из-за него она стала несчастной». Но она отпарировала: «А он, ее муж? Какое несчастье принесла ему она!» Я не поверил своим ушам — Тереза всегда была так предана маман — а она продолжила: «Ты думаешь, мужчине легко узнать, что любимая женщина обманула его — и все-таки простить и признать ее ребенка своим, понимая, что она все еще любит своего соблазнителя? Подумай, что ты сам чувствовал бы в таких обстоятельствах, Фрэнсис». — Фрэнк замолчал, я увидела страдание в его голубых глазах. — Затем она рассказала мне о том, что случилось до моего рождения — я не хотел этому верить, но это было правдой, Эми. Тебе приходилось смотреть в прошлое и осознавать, что оно не такое, как ты считала до сих пор?
— Да, это все равно, что вращать калейдоскоп. Осколки стекла те же самые, но узор другой — совершенно другой.
Фрэнк взял меня за руку и сжал мои пальцы.
— Да, ты понимаешь — ты всегда все понимаешь, — его голос был тихим и печальным. — Открыть, что те, перед кем ты преклоняешься, поступают дурно — нет, еще хуже, виновны в предательстве — это большое потрясение.
Мне было очень жаль Фрэнка — и я злилась на нее, а ее лживое мраморное лицо спокойно глядело на нас с того места, куда ее поставил Лео. Она предала его, а теперь предала и своего сына, даже после смерти.
— Лучше бы Тереза ничего не рассказывала мне! — внезапно воскликнул Фрэнк. Затем, отвернувшись к статуе, он добавил: — Если ты кого-то любил всю жизнь, от этого трудно избавиться. Даже если презираешь.
Он казался мальчиком, потерявшим мать, и я попыталась утешить его:
— Но если к тебе всегда были добры и делали для тебя все наилучшим образом, почему ты должен переставать любить?
Фрэнк ответил не сразу.
— Как мудро ты говоришь, Эми — я так люблю тебя, — он пожал плечами: — Да и кто я такой, чтобы осуждать — если вспомнить собственное поведение? — Он резко отвернулся от статуи и позвал: — Флора, иди сюда. Нам пора возвращаться.