«Я улыбалась, — буквы коряво ползли по странице, — но все было не наваждение, а правда. Как я смогу исполнять свой долг? Но я должна. Он поцеловал меня, и от прикосновения его губ моя душа содрогнулась. Его поцелуй был еще хуже, чем я помнила, но я стояла смирно, а потом улыбнулась. Милостивый святой Жан, молю тебя, помоги, помоги мне».
Они уезжали этим вечером на ночном пароме из Гавра, и Жанетта еще некоторое время была в безопасности в своей каюте, вместе с Терезой, младенцем и новой кормилицей. Тетушки наняли ее и сказали ей, что ребенок родился в феврале, в день, когда Лео зарегистрировал его. Лео уже сказал Жанетте в декабре, что нужно будет поступить так, и никогда не выдавал подлинной даты рождения Фрэнка. А сегодня он сказал ей, что они оставят прошлое позади и начнут жизнь заново. «Может быть, на следующий год в это же время в нашей детской появится еще один ребенок, моя дорогая Жанетта?» Она написала дрожащей рукой: «Когда он сказал это, мое сердце превратилось в кусок льда. Ох, какое чудовище он зачнет во мне?»
Следующая запись была сделана поздно вечером в день приезда в Истон. На корабле, Жанетта болела морской болезнью. Лео поверил, что она все еще страдает от последствий морской болезни, но Жанетта знала, что это не так. В экипаже, везшем их в Истон, тошнота подступила к ней снова, а когда они вошли в дом, ее вырвало. Лео забеспокоился, послал ее прямо в постель и сказал, что увидится с ней завтра утром — так она получила короткую передышку.
Жанетта потратила ее, чтобы излить страх и ужас в своем дневнике. «Отец Виго был прав, Лео — хороший человек. Не его вина, что его тело искривлено. Я должна не осуждать, а жалеть его — и я жалею. С первого дня нашей встречи я жалею его, поэтому никогда не выдам, как мне делается дурно от его вида. Но этого недостаточно — я должна любить его, как жена, а я не могу. Я сознаю свой долг, я должна исполнять его, но как я могу это делать, когда меня корчит от одного взгляда на него?»
Наконец, я собрала куски истории воедино. История была не совсем такой, как мне рассказывал Фрэнк, но откуда ему было знать ее всю? Он знал только то, что Жанетта или Тереза рассказывали ему — скорее Тереза, чем Жанетта, ведь это она сделала первый ход.
Она сказала Лео, что Жанетта боится, что ребенок родится уродом, как отец, поэтому Лео нужно проконсультироваться с доктором. Доктор сказал Лео, что в его состоянии нужно воздерживаться от рождения детей, а затем предложил ему исправить уродство с помощью операции. Возвратившись из Лондона, Лео сказал, что освобождает Жанетту от ее обещания и останется ей мужем только по имени. Он дал ей ключ от двери своей гардеробной и попросил запираться от него. Затем он сказал ей, что согласился на операцию. Жанетта плохо поняла риск, на который идет Лео, она почувствовала только облегчение от того, что он больше никогда не войдет к ней в спальню.
Лео уехал в Лондон на операцию, а Жанетта приезжала к нему после, когда он смог смотреть на нее прямо. Она заплакала от облегчения.
Пока Лео поправлялся после операции, Жанетта оставалась с ребенком в Истоне. Однако, она регулярно навещала Лео, сидя у его постели и читая ему. Она даже каждый раз подавала ему руку для приветствия. Она с гордостью писала об этом и добавляла: «Благословенный святой Жан добр, он дал мне силы превозмочь мою слабость».
Когда Лео вернулся домой, она сама присмотрела за подготовкой его спальни и приказала накрыть праздничный стол. После полудня он обычно сидел с ней в гостиной, а она шила на стуле у окна. Жанетта говорила себе, что теперь все пойдет по-другому, что Лео стал прямым, но никогда не осмеливалась взглянуть на его руки.
Во время чая няня ненадолго приносила вниз Фрэнсиса. Жанетта писала, каким красивым был ее ребенок и как она благодарна Лео, что он спас ее сына от клейма незаконного рождения — и поэтому должна исполнять свой долг жены. Она постоянно писала, что теперь, после операции Лео, ей это легче.
Розы были в цвету, и Лео приглашал Жанетту прогуляться с ней по парку. Она писала, что когда шла немного впереди, то не замечала его ноги, обутой в ортопедический ботинок, а когда он убирал руки в карманы, то не видела на них черных волос, поэтому теперь у нее не было затруднений. Но по частоте, с которой она писала об этом, было слишком понятно, что затруднения были, а едва солнце начинало заходить, она находила причины и уходила в дом, потому что Асмодей был князем тьмы. Только при свете дня он был Леонидом — ее добрым, терпеливым мужем.