— Наступила осень, — закончил за меня Лео.
— Я пыталась спасти ее. Я ловила листья на лету, чтобы загадать желание, я прыгала и прыгала за ними — и каждый раз, поймав лист, загадывала, чтобы ноябрь никогда не наступал. Но он наступил, наступил!
В тот вечер она лежала на скамье, ее ноги были связаны, она была перепугана — но, увидев меня, она подумала, что я пришла спасти ее. Она смотрела на меня, умоляла меня. Но я не могла, не могла — и мясницкий нож опустился, она завизжала, как ребенок. Она завизжала, но еще не умерла. Ее кровь текла, но она еще была жива, смотрела на меня... ее глаза... я не спасла ее и она это понимала, понимала. А потом ее убили.
Теплая рука Лео сжала мою, его голос зазвучал ласково и печально:
— Тебе нужно было остаться поодаль и зажать уши.
— Бабушка заставила меня прийти и принести чан, — несчастным голосом сказала я. — Я должна была держать чан, чтобы собрать кровь на кровяную колбасу — она велела мне помешивать ее...
Пальцы Лео крепче сжали мою руку. Я увидела гнев на его лице, но понимала, что на этот раз он сердится не на меня.
— Я собрала ее кровь на кровяную колбасу... — прошептала я, — но я не стала ее есть, я не стала есть, мою Димпси. Она лежала на плите в кладовке, пока моя бабушка разделывала ее, а я вытирала рассол, которым заливали ее тело, но... — мои глаза расширились, — я не ела ее, я не ела мою Димпси, — мой голос зачастил, отчаянно пытаясь объяснить. — Когда я лежала больная на чердаке, дедушка прислал ко мне Эмми Роулингс, сказать, что ночью, когда бабушка спала, он поменял окорока — и она ничего не узнала. У Роулингсов в том году тоже была свинья, черно-белая, вот ее я и ела. Я никогда не ела, мою Димпси!
Лео не сводил глаз с моего лица.
— Эми, до сих пор ты не лгала мне, — сказал он тихо, но настойчиво. — Не лги мне сейчас.
— Нет... нет... — мой голос перешел в испуганное молчание.
— Тэмвортские окорока отличаются от других, — настаивал он. — Кроме того, такая пожилая и опытная женщина, как твоя бабушка, сумела бы отличить окорока, приготовленные ей самой, от окороков, приготовленных соседкой. А ты была умным ребенком, ты должна была понимать это.
Я не отвечала. Я качнула головой, пытаясь отказаться от этого. Как я скажу ему правду — правду, в которой не признавалась даже себе? Но голос Лео звучал требовательно:
— Эми, скажи мне правду.
Я наконец в отчаянии выкрикнула:
— Да, я ела ее, я ела мою Димпси! — в этот миг в меня словно вошел нож, невыносимая боль пронзила меня — и нарыв вскрылся, выпустив яд наружу. Меня снова начало тошнить.
Лео быстро подхватил меня. Я оказалась на полу, на коленях перед унитазом, подавляя рвоту.
— Не борись с ней, Эми, дай ей выйти, — начал меня успокаивать Лео. Его руки крепко держали меня за плечи, поддерживали меня, пока я содрогалась под натиском рвоты. Я увидела кусочки ветчины, плавающие в моей блевотине, и поперхнулась снова. — Хватит, Эми, хватит — теперь успокойся, успокойся, — руки Лео поддерживали и успокаивали меня, пока рвота не прекратилась. Он потянул цепочку сливного бачка, хлынула вода, смывая последние кусочки ветчины, а с ними унося и отраву.
Я скорчилась рядом с унитазом, ослабевшая и опустошенная. Лео поднял меня и усадил на стул перед умывальником. Он сполоснул мое лицо холодной водой, а затем поднес стакан к моим губам.
— Прополощи рот и сплюнь, Эми. — Сделав это, я обессиленно повисла на спинке стула. — Тебя отвести в гостиную?
Но едва я попыталась встать, меня снова затошнило.
— Нет... к унитазу... пожалуйста... — Лео помог мне дойти до него, и меня стошнило опять, на этот раз одной желчью. Я, шатаясь, встала и оперлась рукой о стену. — Меня все еще тошнит... не знаю... — я взглянула на туалетную раковину, боясь отойти от нее.
— Тогда побудем здесь еще немного, — Лео сел на пол, согнув колени и уперев ноги в противоположную стену, а затем усадил меня к себе на колени.
— Ты простудишься, сидя на плитках, — прошептала я.
— За последние несколько лет, мне случалось сидеть в местах и похолоднее. — Мне показалось, что он улыбается.
— Но...
— Не суетись, Эми, — он наклонился и поцеловал меня во влажный лоб. И в этот миг я все поняла. Это был поцелуй мужа — быстрый, небрежный поцелуй ободрения и любви. Не ненависти, а только любви.
Пока я лежала в его объятиях, трепеща от облегчения, все стало надежным и ясным. Под моей щекой чувствовалась грубая ткань пиджака Лео, мерно стучало его сердце, булькал наполняющийся бачок — даже сохранившийся запах рвоты говорил мне, что я жива и в безопасности.