Я окинула взглядом книги Лео, большое удобное кресло у камина, с промятым сиденьем, на котором он так часто сидел вечерами, массивный деревянный письменный стол с обтянутой кожей поверхностью, где перед парой чернильниц лежал промокательный валик и ручка, ждущая руки хозяина. Все выглядело так, будто Лео вышел на минуту прогуляться с Неллой. Я почти чувствовала его шаги в холле, его руку на дверной ручке — так сильно было ощущение его присутствия в этой комнате.
Я вспомнила, что впервые оказалась здесь, когда была нищей, уволенной служанкой. Клара рассказала Лео о моем положении, и он послал за мной, чтобы помочь мне. Я стольким была ему обязана. Не только пищей, которую ела, одеждой, которую носила, стенами, которые укрывали меня — я была обязана ему большим, гораздо большим.
И еще один вечер я вспомнила — когда он напился пьяным и захотел поговорить со мной. «Я — грешница!» — плакала я, но он остановил мои слезы вопросом: «Разве ты грешница? Или ты просто любила слишком сильно? Если любить слишком сильно — грех, пусть грех торжествует, и те, кого не любили совсем, пусть греют руки в его тепле». А затем последовал тот простой, решительный приказ: «Не считай себя виновной».
Эти слова потрясли до основания все, чему учила меня бабушка. В тот вечер когти сознания моей вины ослабили свою хватку. Сказав эти слова, Лео дал мне отпущение греха. Да, я должна ему много, куда больше, чем смогу вернуть когда-либо.
Я ушла без каталога «Харродса», подумав, что возьму его позже. С Розой на руках я не смогла бы унести его. Кроме того, она намокла, ее нужно было перепеленать. Чтобы сделать это, я понесла ее в детскую, где могла взглянуть и на Флору. Элен была свободна, она привстала со стула, когда я вошла.
— Не беспокойтесь, Элен, — сказала я. — Розе нужно только сменить пеленки, я с этим справлюсь, — я увидела огорченное лицо Элен, она выглядела такой расстроенной. Конечно, это была ее работа. Элен стала няней, потому что хотела ухаживать за детьми, она очень хорошо умела ухаживать за детьми — она была доброй, но настойчивой, бдительной, вежливой, она знала, как заниматься с Розой. А я не позволяла ей даже сменить Розины пеленки. — Элен, мне ужасно жаль, но... — я не знала, что говорить дальше.
— Вы не доверяете мне своего ребенка? — взглянула мне в глаза Элен.
— Конечно, доверяю, Элен! — воскликнула я. — Вы же знаете, что доверяю. Но... — я взглянула на Розу, — ...ведь только чуть больше месяца прошло с тех пор, как я носила ее все время, носила под сердцем, и... — я взглянула на Элен, пытаясь объяснить. — Доктор перерезал пуповину, но я все еще вынашиваю Розу, она все еще часть меня. Вы понимаете?
Она долго смотрела на меня, и наконец улыбнулась.
— Да, кажется, понимаю.
Мои ноги подкосились от облегчения.
— Я помню свое первое место, — сказала Элен. — Леди ушла в театр, вскоре после того, как закончился ее месяц. Она вернулась позже, чем обещала, веселая и смеющаяся, а ее бедный малыш прокричал четыре часа, требуя грудь. Я подумала, что это ужасно, и спросила Нэнни Фаукс: «Как она могла это сделать?» И Нэнни Фаукс ответила: «Элен, леди не такие, как мы с тобой — чем скорее ты это поймешь, тем лучше».
— Но я не настоящая леди, — сказала я. — Вы это знаете.
Мы молча переглянулись с ней. Затем Элен встала.
— Значит, я должна вести себя по-другому, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Тетя Грэйс предупреждала меня, что вы будете все время бегать по лестницам, но все равно будете оставлять Розу здесь большую часть дня, из-за его светлости. Она сказала, тетя Грэйс сказала, что он захочет вас для себя. — Я почувствовала, что краснею, но Элен, кажется, не заметила этого, потому что продолжала: — Но, конечно, пока он в Лондоне, вы скучаете по нему, поэтому совершенно естественно...
Я быстро прервала ее.
— Элен, его светлость сказал, что мне нужно взять книгу из библиотеки, но я не могу достать ее с полки с Розой на руках, поэтому оставлю Розу здесь. Вы присмотрите за ней, пока я...
— С удовольствием, — Элен протянула руки и взяла Розу, ласково приговаривая. — А кто у нас тут славная малышка? — Я оставила их, обожающих друг друга.
Я сразу же нашла каталог, в точности там, где сказал Лео. Усевшись с каталогом напротив кресла Лео, я стала перелистывать страницы, но не могла сосредоточиться на них — вместо этого я думала о словах Элен — «он захочет вас для себя», — но, конечно, миссис Чандлер ошиблась. Днем мы никогда не проводили время вместе, Лео интересовался только детьми, не мной. «Вы скучаете по нему», — я чувствовала себя виноватой, потому что не скучала, разве чуть-чуть, вечерами, после ужина. Я взглянула на большое кресло Лео — оно, казалось, упрекало меня. Я сказала вслух: «Тебе не надо было жениться на мне», — и почувствовала себя пристыженной, потому что он не намеревался жениться на мне против моей воли, бедный Лео. Он тоже считал себя виноватым — хотя, по справедливости, это на мне лежала ответственность за наше бракосочетание, это была моя оплошность.