Перед отъездом она сказала нам:
— Знаете, Флоре пора рассказать правду, пока она еще помнит Фрэнсиса. Она — его ребенок, а он умер геройски. Он имеет право на ее память.
Я взглянула на Лео.
— Да, Аннабел, ты права, — тихо сказал он. — Мы обязаны, сделать это для него.
Мы вместе рассказали об этом Флоре. Ее голубые глаза широко раскрылись от удивления, она неуверенно потянулась к Лео.
— Папа? — в ее голосе звучал тревожный вопрос. Лео привлек ее к себе, а я нежно сказала:
— Папа был отцом дяди Фрэнка, значит, теперь он — твой дедушка, а это не хуже, чем папа.
Прижавшись головой к его груди, она удовлетворенно кивнула. Другой секрет, секрет рождения Фрэнка, она не узнает никогда.
Всю эту осень Фрэнк занимал наши мысли, потому что в Истоне, как в каждом городе и селе, собирались поставить памятник погибшим. Место для нашего памятника, было выбрано на лужайке в начале сельской улицы, где его можно будет видеть каждый день.
Было горе, но была и надежда. Другие женщины, как и я, вынашивали младенцев, а в ноябре и Клара сказала мне, что ее подозрения превратились в уверенность. Ее лицо сияло, и я обняла ее:
— Ох, как я за тебя рада, Клара!
— Это так долго не получалось, что мы начали сомневаться, все ли делаем правильно! — Клара засмеялась, но затем посерьезнела. — Может быть, и к лучшему, что я не понесла раньше. Поначалу вся моя любовь была нужна Джиму. А теперь он так же доволен, как и я.
Наступило Рождество. Утром мы взяли с собой детей в церковь. Лео теперь иногда ходил со мной по воскресеньям в церковь, а в январе был на воскресной службе две недели подряд. После службы мистер Бистон шепнул мне об облагораживающем женском влиянии. Лео бессовестно подслушал нас, и я заметила, что он сдерживает смех. Затем мистер Бистон обратился к Лео и попросил его в следующее воскресенье сказать речь. Улыбка Лео исчезла, он резко сказал «нет» и ушел, даже не дождавшись меня. Бедный мистер Бистон выглядел так, словно вот-вот заплачет.
Я положила руку ему на локоть:
— Не огорчайтесь, мистер Бистон. Он не хотел нагрубить — просто он заикается. Когда он разговаривает в обычной обстановке, это почти незаметно, но он не может выступать публично, с речью.
Памятник воинам был поставлен в конце февраля. В начале месяца мы с Лео ходили на собрание в школу, чтобы сделать назначения для освящения и торжественного открытия. Мистер Арнотт сказал:
— Его светлость был так любезен, что дал нам список джентльменов, чтобы мы могли попросить кого-нибудь из них провести церемонию, — он зачитал имена генералов и глав правительства, приведших нашу армию к победе. Закончив чтение, он спросил: — Ну, какие будут предложения?
Встал мистер Хэйл, громко откашлялся и заявил:
— Мы хотим, чтобы это сделал его светлость. Раздался одобрительный хор «вторых голосов», а мистер Арнотт спросил:
— Есть другие предложения? — ответом было глубокое молчание. — Хорошо, принято единогласно. Его светлость откроет наш памятник.
Лео взглянул на меня с отчаянным выражением лица.
— Мистер Арнотт, для этого обычно приглашаются генералы и тому подобные лица, — сказала я.
Отец Элен обернулся к Лео:
— Ваша светлость, мы не хотим генерала, мы хотим вас. Вы тоже были на войне, как и они. Вы сражались бок о бок с нашими сыновьями и потеряли собственного сына. Поэтому мы хотим, чтобы это сделали вы.
Головы вокруг стола согласно закивали. Наступило длительное молчание, и наконец Лео кивнул в знак согласия.
Я сказала ему по пути домой:
— Лео, не нужно никаких речей. Ты просто разрежь шнур и предоставь мистеру Бистону читать молитвы. Тебе незачем говорить речь.
— Нет, Эми, я скажу ее, — ответил он. — Если они имели мужество погибнуть за родину, я тоже должен найти мужество почтить их, как они этого заслуживают.
Лео мучился долгие часы с этой речью, но я знала, что ему нетрудно подбирать слова — он лишь страшился говорить их.
Церемония состоялась утром. Аннабел приехала накануне, теперь она сидела за завтраком вместе с нами, спокойная и уравновешенная. Флора сегодня тоже была с нами внизу. Она гордо держала голову, потому что знала, что среди имен длинного списка погибших был и ее отец.
Лео вышел из-за стола и прошел в библиотеку, чтобы в последний раз повторить речь. В десять часов утра я спустилась за ним:
— Нам пора, Лео, — я ободряюще пожала ему руку и улыбнулась. Его пальцы пожали мои, но ответная улыбка на его лице не появилась.