- Не мог бы ты изложить данную историю чуть более подробно?
Но ответила ему Настя:
- Я рассказала матери. Она не поверила. Начала кричать, что я все выдумываю и хочу разрушить ее счастье. Ударила. Несколько раз. По лицу. Больно не было. Странно. Синяк остался, а больно не было. Только холодно, - неожиданно заговорила девочка, закрыв глаза и уткнувшись лбом в плечо Ильдара. - Он узнал. От нее. И решил наказать. Моя мать ушла в торговый центр. Отчим дал ей денег, сказав, что ей можно купить все, что она захочет. Он меня бил. Долго. Но через одеяло. Чтобы следов не осталось. А потом делал... это. Тоже долго. Когда закончил, сказал, что убьет, если я кому-нибудь скажу. Не знаю, чего мне хотелось сильнее, умереть или отомстить. Но желания жить после всего, что произошло, точно не было. И я на следующий день рассказала учительнице. Перед уроками. Вызвали полицию. Меня допрашивали. Их тоже.
Настю затрясло. Послышались тихие всхлипы. Одноклассник обнял ее. Только это не особо помогало. Что делать в подобных ситуациях Вадим представлял себе смутно. Раньше ему никогда не доводилось даже просто видеть детей в таком состоянии, не то, что оказывать помощь. Оставалось надеяться на старый проверенный способ. Других идей у него все равно не было.
Мужчина встал. Обошел свой письменный стол. Кивнул на небольшой диванчик у окна, намекая Ильдару, что им все же стоит присесть. Паренек оказался достаточно понятливым и осторожно увлек подружку на указанное место. Вадим же в это время подошел к шкафу, в котором стоял многофункциональный комбайн. Тридцать секунд и в одноразовый стаканчик уже весело льется зеленый чай с мятой.
И, надо же, сработало. Девчонка перестала дрожать. Даже смогла продолжить рассказ, от которого у мужчины волосы дыбом вставали. Возникло жгучее желание налить себе кофе. С коньяком. Желательно в пропорции один к двум. Но преподавательская этика, что б ее, не позволяла.
Мать Настю предала. В полиции, женщина сказала, что вчера ни то, что днем, но даже вечером ее мужа не было дома, а она сама никуда не уходила. «Однако вчера утром у моей дочери и Алехандро произошел скандал, - якобы в приступе откровенности призналась госпожа Гире следователю. - Мой супруг отказался купить падчерице новый планшет. И разбалованная девчонка устроила истерику. Рыдала. Разбила дорогую вазу, подаренную на свадьбу. Потом даже упала на пол и начала биться головой об пол. В довершении всего пообещала отомстить. Но, к несчастью, мы не приняли ее слова в серьез. Мы на многое закрывали глаза. Однако сейчас я должна признать это. Моя дочь - паталогическая лгунья. И мы просто не справляемся с ее дурными наклонностями».
- Она так и сказала, - произнесла Настя неожиданно спокойным голосом. - Я сама слышала. И у меня случилась истерика. Я рыдала и требовала сказать правду. Спрашивала, за что она так со мной. И лишь через некоторое время узнала. Моя мать тогда была беременна от Алехандро. Но у нее не было ни работы, ни сбережений. Для этой женщины лишиться дочери было предпочтительней, чем потерять мужчину, который ее обеспечивал.
- Сколько тебе было тогда лет? - спросил Вадим осторожно.
- Двенадцать. А сюда меня отправили в наказание. В службе социального благополучия семьи мне выдвинули ультиматум. Или я приношу публичные извинения отчиму, или меня помещают в школу для трудных детей или подростков.
- Ты хочешь снова предъявить ему обвинение? Правильно понимаю?
- Нет. Мое заявление все равно никто не примет. Я пыталась В итоге меня оштрафовали. За хулиганство. У меня теперь на личном счете не ноль, как у всех наших, а минус. И мне сказали, что, если я приду с обвинениями в адрес добропорядочного гражданина еще раз, меня, вообще, посадят. За клевету.
Вадиму захотелось грязно выругаться. Но при детях нельзя. Испугаются еще. Да и подавать такой пример своим ребятам он просто не имеет права.
- Разберусь. И со штрафом, и с заявлениями.
- Не надо. Я на работу устроюсь. И через несколько месяцев заплачу все. Та пеня небольшая. Всего четыре процента в месяц
- У тебя всегда было туго с математикой, - зло прошипел Ильдар. Четыре процента в месяц - это сорок восемь процентов в год. К тому времени, как ты сможешь устроиться на работу, просрочка по твоему долгу составит три года, и, соответственно, сто сорок четыре процента, как минимум. Так что молчи уже, раз тебе помочь обещают.
- Сама заплачу, - упрямо отчеканила Настя, а потом нерешительно попросила. - Но, если можно, вы Алехандро припугните, чтобы держался от Миссии подальше. Он ведь на самом деле трус. Издеваться может только над теми, кто слабее. Вас мой отчим точно испугается. А-то ведь, когда ему скучно, он сюда приезжает. Я ведь даже на площадку выйти не могу.