Но глаза у человека оказались такими пронзительно зелеными, что в груди внезапно заболело и дышать стало нечем. Мир вокруг показался бесцветным. Такое с ней случалось лишь однажды, когда она выбралась из леса поглазеть на тракт… и закончилось плохо.
Испугавшись, что эта нездешняя яркость нарушит неизменный покой ее владений, Мора прикрыла глаза незнакомца ладонью.
– Не смотри, – проговорила она строго. – Не на что здесь смотреть.
В ответ раздался стон.
Вряд ли ее вообще слышали.
Мора поднялась на ноги, отряхнула мокрый летник, избавляясь от воды. Ткань-то мгновенно высохла, но несколько жемчужин с вышивки оторвались – защелкали по гладким камням. Ничего. Потом вернётся и поищет. Или сразу новых нашьёт.
– Воспари, – приказала она, рубанув ладонью снизу вверх. Туман вокруг послушно заколыхался, и тело незнакомца поднялось в воздух. Так-то лучше. Не волоком же его до источника тащить, такого тяжеленного.
На поляне, где бил подземный ключ, она бывала редко. Что там интересного? Вымощенное бурыми бугристыми камнями блюдце с мутным озерцом посередине, над которым клубился пар. Вокруг голые иссохшиеся стволы деревьев. И туман плотнее. К тому же там можно было заметить гостей. А их Мора не любила. Они ее тоже, впрочем. Старались держаться подальше, попадались на глаза, лишь когда кто-то из близких заглядывал в терем. К ним тоже не приближались, но маячили неподалеку. Любопытно им было, что ли? Если гости способны на любопытство. И хоть на какое-то чувство.
– Вот бы нас никто не заметил, – пожаловалась Мора незнакомцу. – Мне-то они ничего не сделают, а тебе могут. Тебя здесь быть не должно. Ты и в птицу-то не умеешь обращаться наверно.
Все, кто гостил у нее, появлялись только в крылатом облике. Мама прилетала белым лебедем, бабушка – совой, всегда сердитой, недоброй. Брат с друзьями оборачивались соколами*. Они баловали ее, приносили гостинцы в когтях, рассказывали про дальние страны. Имена у всех, кроме брата, тоже были соколиными, может, были и другие, человеческие, но она не знала.
Задумчивый Кречет, с волосами как дымка над рекой, предпочитал усесться в углу с книгами, которые сам же для нее приносил. Смешливый Сарыч учил кидать ножички, вырезал в подарок деревянных диковинных зверей. Хмурый Коршун все просил показать окрестности и больше спрашивал, чем сам разговаривал. Щеголеватый Лунь, самый молодой из них, чуть старше ее, учил вежливому обращению, танцам и смотрел всегда пристально, с прищуром, словно ждал чего-то.
Был еще огромный Могильник. “Дядюшка”, учитель брата. Но он прилетал изредка и был единственным, кого Мора опасалась. Не боялась, нет, чего ей бояться в своем тереме? Просто внимание его было неприятным. Словно она тряпичная куколка, внутри которой спрятаны жемчужины, и ему не терпится их достать.
Говорили, была еще Пустельга – единственная девушка среди соколов. Но она ни разу не прилетала. Не больно-то и хотелось.
Одна Мора в птицу превращаться не умела, потому терем покинуть не могла. Бабушка страшно злилась, заставляла тренироваться, спуску не давала. Все впустую. Зато мама почему-то радовалась.
За воспоминаниями путь оказался коротким. Высохшие деревья остались позади, Мора ступила на скользкие камни и бережно устроила незнакомца в воде. Пусть полежит. Ей самой не доводилось здесь нырять, хватало купальни в тереме, но брата друзья-соколы как-то принесли с перебитыми крыльями, и он долго отмокал в источнике. Раны на нем тогда затягивались прямо на глазах.
Но человек лежать в воде не пожелал: захрипел, задергался, захлебываясь даже не стоном – криком.
Вечную тишину леса вопль вспорол как нож драгоценный шелк.
– Воспари! – Мора кинулась вытаскивать страдальца. Не хватало еще, чтобы непрошенные звуки разнеслись дальше, в глубь леса. Еще приползет что-нибудь. Бабушка в детстве ее часто пугала чудищами, что прячутся в чащобе. Вдруг правда кто сунется.