Устроив “гостя”, хотя смешно сравнивать его с настоящими гостями, она прошлась по покоям брата в поисках одежды и припасов. Обнаружила свое позабытое рукоделие: какие-то чудные цветочки, их для нее нарисовал Лунь, а она взялась вышивать. Вот и сейчас костяная игла плавно заскользила по ткани, укладывая серебряную, сплетенную из тумана, нить. Красок бы… но всё, что приносили ей из-за реки, в тереме тускнело, цвета терялись.
Зато серебряная нить позволяла оживить узор: нужно лишь провести по нему пальцами, и вот нежные лепестки уже дрожат на ладони. Что-то она еще хотела вышить…
Игла выпала на пол, когда Мору настигло воспоминание: человек! У нее в доме живой, а она здесь сидит. Может, ему стало хуже, а она не заметила, забыв, что время для неё течёт иначе!
Вышивание пришлось отложить. Мора торопливо направилась к покоям, разгоняя туман, которого стало больше. Это в тереме, где всегда можно было спокойно дышать! И странное ощущение, словно за ней следят. Кто-то неведомый изучал ее, спрятавшись в серой хмари.
– Невежливо приходить в дом незваным и глазеть, не представившись, – громко сообщила Мора. Дыхание отчего-то участилось, и в груди потяжелело. Странное чувство. Разве она не в безопасности здесь? Что может случиться?
– Ты как? – с этим вопросом она вошла в покой и замерла от неожиданности: смятая постель была пуста.
Человек исчез. Сбежал?
Мора растерянно осмотрелась: больше ничего не тронуто, а окошки никому не открыть, даже ей.
Далеко уйти не мог, силой вывести его тоже некому – гости не могли переступить порога. Значит, найдётся быстро.
Она закрыла глаза и потянула нить из тумана, свивая ее в клубок и ступая следом.
Сейчас в извечной плотной дымке проступал причудливый узор, целый Мора не трогала, а там, где оставались прорехи, тянула нить, расплетая.
Он близко. Слабый. Цепляется за стены, оставляет следы ладоней.
– Я не причиню вреда. И бежать отсюда некуда. Останься, я придумаю, как тебе помочь.
Мора довольно улыбнулась, открывая глаза. Играть с ней в прятки всегда было бесполезно, как бы ни душил туман, пользы от него было больше. Даже по малой толике можно найти что угодно, по тончайшему плетению.
Упрямец почти дополз до крыльца. Как только сил хватило. А теперь стоял, прижавшись к стене, словно к прыжку готовился. Обиднее всего – яркий взгляд полыхал такой жгучей ненавистью, что комок подкатил к горлу, но заговорила Мора спокойно:
– Ты только себе делаешь хуже…
Человек резко выбросил вперед руки, и ей в лицо полетел сияющий сгусток. Сперва Мора лишь удивилась, не видя никакой опасности: сколько ни пытались соколы опробовать на ней заклинания – ни одно не сработало. А потом перед глазами полыхнуло так, что она, вскрикнув, закрыла лицо ладонями.
Это было больно! Настоящая боль, не какой-то слабый отголосок, из-за которого хотелось свиться в клубок на берегу и кидать камешки в воду.
Мора закричала, пытаясь стереть с глаз слепящую пелену, которая жгла, жгла, жгла…
Проморгаться удалось не сразу – ладони оказались мокрыми, а из глаз текла вода.
“Слезы, – вспомнила Мора, – это слезы. Люди плачут, когда им больно”.
Кстати, о людях. Теперь пришел ее черед брести вдоль стенки, зрение еще плыло, наверно поэтому показалось, что туман сложился в чье-то незнакомое лицо. Но это все дурное заклятие, нужно быстрее догнать глупого человека, как бы не рухнул где-нибудь в лесу, или, того хуже, не добрел до тракта. Оттуда она не вытащит. Никто не вытащит, кроме мамы. Что он сделал с ней, интересно?.. Ей рассказывали, что от страха люди творят странное, но все равно обидно.
Идти приходилось медленно, едва ли не на ощупь, у нее даже не было сил разогнать туман. До тех пор, пока со двора не донесся хриплый вопль.
Это придало Море прыти, глаза еще жгло, но она уже вовсю неслась вниз, перепрыгивая через ступеньки.
Человек пытался отбиваться какой-то деревяшкой, в которой не сразу удалось признать столбик от лестницы, отломанный тут же. Но дюжине гостей, окруживших человека, эта палка была как насмешка. Они приближались медленно, и с каждым шагом уплотнялись, становились осязаемей.