Забыв обо всем, он кинулся на выручку. Земля обжигала ноги даже сквозь плотную многослойную кожу: того и гляди, сапоги вспыхнут.
Девица оказалась совсем девчонкой, легкой, как пушинка. Разглядеть получше помешала боль – раскаленный берег прожрал-таки подошву, и парень с воплем кинулся наверх, козлом прыгая по выжженной земле. Ноги не загорелись, но подошвы у сапог больше не было, ступни жгло немилосердно, а спасенная красавица даже не шевельнулась, так и лежала в его руках, крепко прижимая к груди свой мешок.
Действительно красивая, тоненькая, как молодая ива, и бледная слишком: снежно-белая кожа, почти бескровные пухлые губы, маленький острый носик, лицо круглое. Не царевна, со Златовикой тягаться никто не мог, но тоже хороша на диво.
И ни одного ожога, вот что странно.
Засмотревшись, парень совсем позабыл о выроненном клубке, а тот не стал дожидаться нерадивого хозяина – уже катился на волю, по черному берегу к огненной реке.
Спохватился горе-спаситель поздно. Лишь вскрикнуть и успел, прежде чем волшебный клубок с серебристым перезвоном нырнул в пламя.
– Дорого же ты мне досталась, – процедил он, глядя на спасенную девицу уже безо всякого восторга.
Стоять дальше, как дурак, в испорченных сапогах было без толку. Возвращаться? Без клубка он не найдет дороги. Ничего оставалось, как потопать к частоколу. Только предложить хозяйке в обмен на помощь больше было нечего.
Ноги болели, но парень старался добраться поскорее: девица никак не приходила в себя, хорошо хоть дышала, тихо-тихо. Вдруг помрет?
Частокол тянулся далеко вдоль леса и был обычный, только высокий очень. Никаких тебе черепов, насаженных на колья. Никакого потустороннего света. Даже ворота были простые, без резьбы, без украшений. Он точно туда пришел?
Припомнив все, что рассказывала в детстве нянька, парень набрал воздуха в грудь и завопил:
– Госпожа Костяная Нога, отворяй, гость пожаловал!
Сперва за частоколом было тихо, а потом ворота распахнулись, без единого скрипа, явив совершенно кошмарную старушенцию. Бесстыдно простоволосую, в некрашеной неподпоясанной рубахе*, скрюченную из-за горба.
На морщинистом лице выделялся огромный нос крючком и выцветшие, выбеленные временем, глаза. Ни капли приветливости в них не было.
Обе ноги у нее были обычные, не костяные. В дорогих сафьяновых сапожках, совсем как у матушки. Куплены те были за баснословные деньги у саргонского купца, но то в Тенеграде, в столице. Откуда такая обувка у бабки-то?
– Чего надо, грубиян? – прокаркала она. – Как ты с этой стороны пройти умудрился? Воняет от тебя живым. Сейчас как съем!
Парень набычился, но схватиться за меч не мог – на руках лежала девица. Это заметила и старуха.
– Ты не один, что ли, пожаловал? В откуп мне какую-то девку приволок? Ну-ка покаж…
Тут она прищурилась, разглядывая его ношу, и вдруг с прытью, нежданной для своего возраста, оказалась рядом.
– Мора. Девочка. Как ты тут?.. Да что с тобой? Где ты ее взял, аспид?!
Это старуха уже рявкнула, попытавшись отобрать девицу, но он держал крепко.
– На берегу лежала. Поклянись, госпожа, что не причинишь ей вреда. Поклянись.
– Да клянусь-клянусь, – бабка отмахнулась от него, как от комара, – чтоб мне в Реке сгореть, если вру. Иди за мной, тащи ее в дом, да осторожно. Ох ты ж, горюшко моё.
Парень с облегчением вздохнул и двинулся следом. Что клятва не касалась его самого, сообразил он не сразу, но уже было поздно – ворота беззвучно захлопнулись.
Просторный двор был на удивление обычным. И изба…
“Где у нее куриные ноги-то? Прячет, что ли?” – подивился парень. К двери вело высокое крыльцо, снова без единого украшения. Противоположная от ворот часть дома была повернута к лесу и выступала за частокол. Больше разглядеть не удалось, старуха взбежала по лестнице и распахнула дверь.
– Да скорей же, олух, – буркнула она, – глазеть по сторонам потом будешь.
– Госпожа Костяная Нога…
– Еще раз так назовешь, превращу во что-нибудь полезное. И молчаливое. Ишь. “Костяная нога”. Откуда ты выискался, такой дремучий?