Один из послов заговорил по-германски — тогда Астрик Анастазий, внимательно на него посмотрев, стал переводить на латынь. Аарону, который понимал некоторые германские слова, так как они напоминали речь британских саксов, показалось, что аббат переводит не совсем верно. По-германски было сказано, что прибытие Болеслава в течение полугода весьма возможно, по-латински же получалось, что это совершенно исключено.
— Почему же? — спросил папа раздраженно.
Астрик Анастазий объяснил, что Болеслав со всей дружиной пошел далеко на север, к устью реки Одера: он ожидает скорого нашествия бесчисленных ладей, везущих мощную дружину языческих норманнов, которых ведет грозный князь Свен.
— Успокойте Болеслава, — снисходительно сказал Сильвестр Второй. — У меня есть точные сведения, что Свен готовится к нападению на Англию, а может быть, даже уже напал.
Астрик Анастазий ответил на улыбку улыбкой. Но не снисходительной, а торжествующей.
— Прости мою дерзость, святейший отец, но у нас есть более точные сведения. Нашествия на Англию не будет. Король Этельред откупился от Свена: дал норманнам шестнадцать тысяч фунтов серебра.
Слова Астрика Анастазия явно озадачили и ошеломили папу.
— А это надежные сведения? — спросил он почти шепотом.
— Самые надежные. Славный государь Болеслав отправил в Англию послов, советуя Этельреду совместную борьбу против Свена. Теперь Болеславу придется воевать без союзника.
— В третий раз откупается Этельред, — вздохнул Сильвестр Второй. — Неужели у англичан уже нет на язычников мечей, одно только серебро? Но серебро — это опасное оружие, оно обращается против тех, кто его пускает в ход.
Аарон почувствовал, как у него сжалось сердце. Ведь Англия его вторая родина, там он познал сладость учения, там удостоили его особой чести — послали в Рим. Это верно, король Этельред не из отважных воинов, но Аарону причинило невыразимую боль то нескрываемое презрение, с которым и польский посол, и папа отзывались о владыке Англии. Да разве и сам он не испытывал страха от крика прибрежной стражи: "Вижу паруса язычников!" — разве не относились к самым жутким минутам его жизни эти бесчисленные часы ожидания в смертельном страхе: так как же, приближаются паруса или удаляются? Сколько раз он чуть не падал, а то и корчился от тошнотных спазм при мысли, что приближаются, что вот оно, вот… что ничто не спасет: ни молодость, ни ученость, ни молитва! С горечью говорил он себе, что легко издеваться, когда сам не переживал эту зловещую тишину, эту кладбищенскую пустоту замерших в ужасе ожидания прибрежных английских городов, обычно таких людных и шумных. Нет, он не мог осуждать ту безумную радость, которая охватывала мужчин и женщин, старцев и детей, мудрецов и неуков, монахов и воинов, когда с дозорной вышки доносился полный упоения крик: "Уплывают, уплывают, уходят!"
И еще припомнил, как могущественные сановники Бритнот и Этельмар неистово кричали королю после первой дани Свену: "Это же позор для англов и саксов! На вечные времена!" — "Это не я… не я… это он", — шептал побелевшими губами король Этельрод, указывая трясущейся рукой на архиепископа Сегериха. "Да, это я, — твердо сказал архиепископ. — Когда я предстану перед милосердным господом, я смело спрошу, что важнее: рыцарская честь или кровь христианских младенцев?" Бритнот смолк, яростно глядя исподлобья; Этельмар же проворчал то же самое, что только что произнес Сильвестр Второй: "Серебро обращается против тех, кто его пускает в ход… — и добавил: — Будь я милосердным господом, господин наш архиепископ, я бы так тебе ответил: "Ты поступил правильно, если только они никогда больше не вернутся". А вот не вернутся ли они еще раз"?