***
Между тем город все вернее погружался в хаос. Это было странное время, словно бы над Петербургом, превратившимся в Петроград, теперь вихрились и сгущались темные тучи; повисшее в воздухе напряжение было сродни сверхмощной пружине, закрученной до масштабов страны. И было ясно, что если она рванет — разнесет все вокруг, и последствия отзовутся не то, что во всей стране, а и в мире. Красные знамена, баррикады, пламенные ораторы на улицах — градус кипения повышался.
Ольга старалась в эти неспокойные дни делать что могла, то, что вообще может делать женщина в дни бедствий и смуты; создавала посреди хаоса теплый и, насколько это было возможно, комфортный мир для человека, которого любила. Она продавала те ценные вещи, что у них были, выменивала, добывала еду, варила, стирала. Ее Сережа, фотограф-идеалист, чудак, оказался не слишком приспособленным к будничной жизни, и она находила свое предназначение в заботе о нем: наладила его быт, поддерживала душевный покой. Правда, последнее давалось ей куда сложнее, чем супы и стирка. Сергей казался не просто печальным, а потерянным, неприкаянным, он перестал улыбаться, утратил интерес и к книгам, и к прежним увлечениям, и все время о чем-то сосредоточенно думал. Какая-то серьезная, тяжелая дума лежала у него на душе камнем. Этот Сережин камень давил и Ольгу.
— Вот странно, Леля, — однажды сказал Сергей, — я никогда не был так счастлив, как сейчас, и одновременно с тем так растерян.
Ольга кивнула, понимая, о чем он говорит, она и сама чувствовала растерянность, а кроме того, страх. Ольга боялась, что однажды Сергей с его растворенным в крови природным рыцарством, с присущим ему идеализмом, с книжными представлениями о доблести и чести, скажет, что он сделал выбор.
И вот это случилось.
В тот день, в конце ноября, Ольга, раздобыв немного муки и картошки, вернулась домой. Когда стоявший у окна Сергей повернулся к ней, Ольга уже обо всем догадалась; в его глазах застыла решимость и глубокая печаль.
«Вот оно, — обмерла Ольга. — Сейчас он скажет».
Спокойным, негромким голосом Сергей сообщил, что он примкнул к Белому движению и вступил в Белую Добровольческую армию.
— Сережа, ведь ты не военный, ты фотограф! Ну какая армия?! Ты можешь и должен заниматься наукой, изобретать оптику, объективы, что там еще, — от отчаяния она запнулась и бессильно выдохнула: — Я не знаю!
Сергей улыбнулся:
— Я мужчина, Леля, и я все решил.
Ольга взмолилась:
— Брось все, умоляю тебя! Мы уедем из России, убежим за границу, продадим эту картину, у нас будут деньги, я все устрою!
Сергей молча обнял ее.
Ольга замолчала: вот это все, о чем она сейчас говорила, все, что она для них намечтала — спасение, счастливая жизнь, — невозможно. И никакая сила их любви не заставит Сергея переменить решение. Да и нет у нее права его уговаривать, испытывать его любовь; ведь она и любит его таким — рыцарем чести, который не может поступить иначе.
— Я должен уйти, Леля.
— Когда? — вздохнула Ольга.
— Завтра утром.
Ольга ахнула — завтра, уже завтра, так быстро.
Сергей протянул ей мешок, в котором хранил свои драгоценные — осколки прошлой жизни — вещи: серебряное зеркало и зарисованную картину. Сбереги, Леля!
— Я сохраню! — твердо сказала Ольга.
Сергей вложил ей в руку свой деревянный нательный крест:
— Пусть он тоже будет у тебя. Вернусь — отдашь.
Тогда Ольга сняла свой маленький золотой крестик и надела его Сергею на шею.
— Нельзя, чтобы человек жил без креста, Сережа, носи мой.
Ей хотелось собрать его в дорогу, да сборы оказались недолги.
— Что там собирать? — улыбнулся Сергей. — Твои фотокарточки я уже сложил!
Ольга проверила его одежду; заметив, что одна из пуговиц на шинели Сергея едва держится, она взяла иголку, нитки и, смахивая слезы, стала пришивать эту пуговицу. В какой-то миг она не выдержала — зарылась лицом в его шинель; уколотый иглой палец, хлынувшие градом слезы, невзрачная дешевая пуговица, которая для нее дороже всех богатств мира. Тише, тише, нельзя, чтобы Сергей видел ее слабость — ему и так нелегко. Она накрепко пришила пуговицу: вот, Сереженька, так лучше.
Сергей привлек ее к себе и потянул на кровать — времени мало, Леля! Времени теперь так мало, нужно быть экономными.
За окнами стемнело.
Ольга встала, зажгла свечу и поставила ее на окно. Проходя мимо зеркала, она не удержалась, глянула в него, пригладила гребешком растрепавшиеся волосы (пусть Сережа запомнит ее красивой!), нанесла на шею пару капель духов из хрустального флакона, стоявшего на столике, и вернулась к Сергею.
— Я всегда угадываю тебя по этому запаху! — улыбнулся Сергей. — Так пахнут красные, раскрывающиеся на морозе гвоздики, хотя я слышу в этом запахе еще какие-то цветы. Может быть, весенние, пробивающиеся к солнцу ландыши?