Мой полк остановился на двухдневный отдых недалеко от Винницы. Здесь мне пришлось повстречаться с таким же, как я сам, молодым командиром, уроженцем небольшого украинского городка Тульчина.
Савва Сила, так звали моего случайного дружка, с увлечением рассказывал о родном городе, о селе Тимановке, о дремучем лесе, что раскинулся кругом на многие версты, о душистых яблоневых садах, о тихой речке Руднице, протекавшей вблизи села.
— До той Тимановки от нашего города рукой подать! — уверял меня Савва.
Послушать его, так на всем свете не найти места лучше Тульчина и Тимановки.
— Приезжай к нам, друже! Мы тебе такие истории откопаем, нигде не услышишь! У нас Суворов жил. Сказов о нем в народе — во, целый ворох!
И Савва тогда же поведал мне, как в селе Тимановке старый солдат спрятал в 1918 году от наступавшего германца боевые награды своих дедов, а между ними серебряный рубль, полученный из рук Суворова. Спрятать-то спрятал, а найти не смог.
Но ни тогда, ни через двадцать лет не пришлось мне побывать в Тимановке.
В 1941 году в первые месяцы Великой Отечественной войны меня, раненного в бою подле Детского Села, привезли в Ленинград, в госпиталь. В одной со мною палате лежал с тяжелым ранением ноги офицер-украинец Василь Михайличенко. До войны он жил в Тульчине, часто наезжал в село Тимановку, знал там многих.
Над моей кроватью на стене висел вырванный из какой-то книжки портрет Суворова. Михайличенко, прикованный раной к своей койке, подолгу разглядывал изображение старого полководца. Он часами говорил со мною о боевых походах фельдмаршала, о блистательных победах русских солдат под его водительством.
И снова, как когда-то в 1920 году, я услышал сказ о суворовском рубле.
— Кончится война, приезжайте к нам, на Украину. Я покажу вам деда Нагорянского. Замечательный дед! — предлагал мне Михайличенко.
Слова Василя запали в мое сердце. Я не один раз вспоминал его рассказ, и чем дальше, тем сильнее мне хотелось заняться поисками утерянной награды.
Война окончилась, но дела не позволяли мне поехать в Тимановку, Василь Михайличенко оставался в рядах Советской Армии и находился со своим полком где-то за рубежом родной страны. Я решил пока что наладить с Тимановкой почтовую связь. Это было как бы подготовкой к поездке. Но мне хотелось ехать туда не праздным туристом, не просто осмотреть исторические места, о которых с такой любовью говорили и Савва Сила и Василь Михайличенко.
Мне хотелось еще до поездки в Тимановку узнать, помнят ли там Суворова.
Купив с десяток брошюр о знаменитом полководце, я написал письма и разослал брошюры в подарок директорам школ Тульчина и Тимановки, председателю сельсовета, секретарю районного комитета партии. Я напоминал им, что через три года советские люди будут отмечать стопятидесятилетнюю годовщину со дня смерти Суворова, упоминал, что в Тульчине он написал «Науку побеждать».
Я призывал своих адресатов готовиться к этому знаменательному дню.
Прошло совсем немного времени. Колхозники села Тимановки пригласили меня приехать к ним погостить.
«Примем, как дорогого гостя», — писали они.
На этот раз я не мог отклонить приглашения и, взяв отпуск, осенью 1947 года выехал на Украину.
После теплой встречи, не откладывая дела в долгий ящик, я в сопровождении директора школы пошел по селу. Мы ходили из хаты в хату. Директор знакомил меня с хозяевами здешних мест, стариками колхозниками. Я жадно расспрашивал их обо всем, что сохранила народная память о полководце.
Вечером того же дня я встретился со старым колхозным садоводом, Никитой Яковлевичем Нагорянским. Еще задолго до знакомства я уже много слышал об этом любопытнейшем человеке.
Весь род Нагорянских — потомственные солдаты. Немало своей крови пролили они в боях с врагами родной земли.
Никите Яковлевичу было уже за восемьдесят лет. Складом лица он напоминал Мичурина. Его спокойный, ласково улыбающийся взгляд, легкие, но крепкие руки не то садовника, не то музыканта усиливали это сходство.
После этой первой встречи я видел Никиту Яковлевича много раз. Мы с ним подружили. Но никогда позже я не глядел на него с таким удивлением.
Как мог он дожить до таких глубоких лет и сохранить в себе неисчерпаемые жизненные силы?
На вид ему нельзя было дать больше шестидесяти. Он ходил прямо, почти не сгибаясь, не знал ни посошка, ни палки.
Никита Яковлевич, сидя под отяжелевшими от плодов ветвями яблони, неторопливо рассказывал: