Щелчок красного маркера. И на морщинистой коре красуется красный крест. Прощай Ави... прощай
***
Хруст снега под ногами. Шёл через парк, так путь кажется короче. Вдруг, в сердце больно екнуло, и сорвался на бег. Многими людьми отполированная тропинка была протёрта до льда. Множество чёрных каркасов деревьев обрамляли края дорог. Заполненная снегом канава, в которой так красиво цвели летом незабудки рассекала аллею на две практически ровных части. Вечер накинул тёмное покрывало на сияющее до сего времени голубизной полное далёких звёзд небо.
Один неверный шаг и нога больно подвернулась, ударив лицом в пушистый и воздушный сугроб. Часть его съехала, увлекая за собой всё тело в сказочно страшный путь по крутому обрывистому склону. Больной ногой удалось по воле случая зацепиться за невесть откуда взявшуюся рогатку куста. Пожалуй это и послужило причинной того загадочного хруста.
Будучи уже в канаве с неестественно вывернутой конечностью захотелось кричать, но голос потерян. Пятно багровой крови, истошные вопли, тонкая грань жизни и смерти, но нет. Это лишь картинка. Тупое жжение и горечь на глазах. Голова кружилась, будто меня сейчас стошнит. Тишина. Отсутствие даже самых глухих окликов жизни. Простой чёрный цвет заполнил мутное сознание до самых его глубин. Казалось счастье в этом спокойствии и умиротворении мелкой крупицей вечности отбывало у меня в ладони. Но ненадолго.
Жуткий холод, покалывание и мерзкая пронизывающая до мозга костей боль. Резко сменила те незабываемые моменты. Вечер. Тёмная страшная ночь была близко. Не поворачивая головы. Одними лишь зрачками, я осмотрел место. Слой снега, чуть ли не в десять сантиметров возвышался по краям той ямы. Что получилась во время того эпичного падения. Тонкий слой белого уха припорошил куртку так, что бы она казалась не больше чем тёмным пятном от кострища.
Попытка встать. Вторая. Третья. И тихая, хриплая пародия на крик. Нога сломана. На силу я поднялся в локтях. Пусто. Отвлекаясь на боль до крови закусанной губы, я полз по серым от сумрака сугробам. Ноги ныли, отказывались как-то двигаться, совершать привычные ранее для себя движения. Словно маленькому ребёнку, мне было не встать. Руки по локти проваливались в снег, а нога то и дело застревала в каких либо корягах, впадинах отдаваясь глубоким жжением. Пока я добрался до более-менее чистого места, где можно было подняться, прошло так много времени, что будь я в более живом состоянии, мог бы наверно добраться до своего дома и обратно но, увы, это не возможно.
— Будь ты проклят, скользкий январь! – Вновь обретая голос и расплываясь в широкой, нервной улыбке тускнело моё лицо.
Неподалёку от меня была детская горка, полностью залитая сверкающим, прозрачным льдом. Не глубокие впадинки, с простеньким названием «лесенка» росли на склоне, с таким нелепым для детей углом, что более старшие спускались чуть ниже, для того что бы протянуть руку помощи своим до зубов завёрнутым в шарфики коротышкам. Но эта скользкая лестница была единственным местом, где правда можно было выбраться наверх. Покрасневшие, покрывшиеся белёсыми волдырями из-за обморожения руки от одной мысли о том, что сейчас им предстоит совершить, начинали трястись в судорогах и просто наотрез отказывали сгибать пальцы. Но решимости (лишь в некоторых случаях, касающихся жизни и смерти) мне не занимать. Не меньше, как подумалось вечности, я карабкался, поднимая своё тело на ступени эдак четыре, но тут же ослабевая, съезжал, чуть ли не на половину пройденного расстояния.
Дорожку парка, рассекала траншея проделанная не рабочей ногой ровно до того места, где я нашёл чудную ветвь, которая отлично подходила на роль импровизированного костыля. Но, так или иначе, уже было поздно, а денег на автобус и не было вовсе. Уже спокойно плетясь в неизвестном направлении по асфальту, вернуться в парк за пожитками казалось подобным самоубийству. Долго дух пустоты гулял в котле мышленья, но как итоговое решение, мне пришлось взять то, что остаётся сил лишь на то, что бы хромат вместе с веткой в сторону своего тёплого, уютного дома.
Ветер стал дуть ещё сильнее, а снежинки тополиным пухом полетели на куртку. Конечно, кажется не время, но что-то больно навязчивыми стали воспоминания тех самых, как говорит дед мой «золотых дней». Когда мы с Витькой и Маней сразу после уроков бежали сюда, в парк, и гуляли до самого позднего вечера. А потом, когда пальцы на руках и ногах станут превращаться в не что иное, как ледышки, спешили домой к Манон, что бы отогреться, и выпить свежего йогурта с бисквитом. Мы, сидя около кухонного окна, закутанные в свои тёплые пледы, наблюдали за пробегающими мимо прохожими. Помнится даже, что толстый сосед с дома напротив – был ворчуном-гиппопотамом. Не было такого случая, когда он бегал. Даже когда серьёзно опаздывал. А вот худая бабушка во всём дворе, что распускала среди «своих» самые гуманные слухи, любила яблоки и могла убить за малейший шумок, жила этажом ниже её дома. Разок Витька чашку разбил, Манон то не разозлилась, наоборот говорит примета хорошая, а бабуська та долго ещё в дверь стучала и грозила кулаком на улице. Эх, как же мы давно не виделись! Но тут-то и пришла эта знаменательная мысль. Как же раньше-то я не догадался! Дом Ман был в нескольких сотнях метров отсюда. Но, кто знает, может она меня уже вовсе не помнит, или переехала, прошло ведь столько лет, да и мы уже совсем не в школе Рука потянулась за телефоном. Но мало того что его не было, так ещё и костыль стал терять то самое драгоценное равновесие. Я, конечно, не поранил руку, но в этом помогла лишь грязная рекламка насмерть прилипшая ко льду. Если б я был с ними, то это точно толчок в плечо чудящего Вити, а потом та трясущаяся от смеха, тёплая рука Манон. Тёплая как её имя, или бисквит только что спеченный тётей Глаф. Вот тут-то и пришла знаменательная идея, прийти в ту квартиру, под видом разносчика рекламы. Онемевшими пальцами я отскрёб бумажку. Сильно конечно она спортилась – помятая, и кой-где дырявая. Следующее расстояние преодолел, словно на одном дыхании. Уже около шоколадной двери, рассеянно набрал номер какой-то квартиры. Типичный вопрос: «Кто там?», не затейливое «Реклама» и путь открыт. Я бросил ту дряхлую бумажку в почтовый ящик, скорей всего той квартиры. Тёплый воздух подъезда резко ударил нос, который сразу объявил, что дружок-насморк дома. Скользнув рукой по шее, обнаружилось, что шарф спокойно лежит в капюшоне. Чудо, но всё же это правда. Тогда, я привязал свою ногу, хорошенько растянув шарф, к той ветке. Ох, сколько же лишаев и коры ссыпалось с этой трухлявой палки, пока я громыхал наверх! Но всё это того стоило. Делая шаг здоровой ногой, а потом, поднимая двумя руками больную, я долго, очень долго шёл на третий этаж. Трясущаяся то ли от нервов, то ли от жуткой усталости рукой, я нажал на звонок, и трижды послышался птичий свист. Из глазка забрезжил недоверчивый тёплый свет. Послышались щелчки, и дверь отворилась на короткой серебристой цепочке.