— Как его зовут? — спросила она у Хаджи, когда они пошли дальше уже вдвоем, оставив охрану у входа в гарем.
— Они принадлежат мне, Шахар. Тебе совсем не обязательно знать его имя.
— Проклятье, почему ты не можешь ответить на мой вопрос? — воскликнула она, не думая о последствиях. — Я уже здесь и не собираюсь никуда бежать. Неужели это так невероятно трудно — просто ответить.
Хаджи-ага так резко остановился, что идущая за ним девушка буквально врезалась ему в спину. Она отскочила, поняв наконец, что ведет себя, видимо, слишком дерзко. Но какого черта! Она — достопочтенная Шантель Бурк, как бы они ее там ни называли. Она не намерена отказываться от своих прав и не позволит помыкать собой, оставаясь безответной, каковыми они привыкли, как видно, видеть своих женщин.
— Ну так что? — спросила она уже более спокойным тоном, когда Хаджи обернулся и посмотрел на нее.
Довольно долго он стоял молча, а затем двинулся дальше, предоставляя ей следовать за ним.
— Кадар его зовут, если тебе так нужно это знать, — расслышала она вдруг ворчливое бормотание.
Шантель мысленно поздравила себя.
— Спасибо! — сказала она вслух.
Главный евнух ухмыльнулся, немного снизив темп ходьбы, подстраиваясь под девушку.
Они шли все дальше и дальше в глубь гаремного помещения, через отпиравшиеся и вновь запиравшиеся бесчисленные двери, запутанные коридоры, переходы, богато украшенные холлы. Затем они спустились по лестнице, ведущей во внутренние дворики, и пошли по тропинкам, освещенным факелами на стоящих вдоль них колоннах, мимо садиков с изящно смотрящимися при лунном свете беседками.
Несмотря на позднее время, им то и дело встречались какие-то люди, в основном служанки и гаремные рабыни, которые безошибочно узнавались по одинаковым шароварам и туникам из белой хлопковой ткани — униформе наименее значительного обслуживающего персонала дворца. Но попадались и евнухи, и какие-то мальчики в блестящей одежде, которые, как позже, к своему ужасу, узнала Шантель, все были кастрированы. Они выполняли здесь функции европейских пажей.
Выделявшиеся среди других наложницы встречали девушку взглядами, в которых читались вызов, враждебность или в лучшем случае легкое удивление. Слуги сразу принимали угодливую позу и склонялись в глубоком поклоне перед Хаджи-агой, который не обращал на них ни малейшего внимания.
— Почему все кланяются тебе? — поинтересовалась Шантель..
— Я — главный евнух.
— Да? Это делает вас третьим по влиятельности человеком в Барике, правда?
Он удивленно посмотрел на девушку.
— Кто тебе об этом сказал?
— У меня был очень упорный учитель, когда меня везли сюда. Судя по всему, он предполагал, что я в конце концов окажусь во дворце, и вдалбливал мне его систему иерархии. А я, как правило, не забываю то, чему меня учат, даже если уроки даются помимо моей воли.
— А иерархии гарема он тебя тоже учил? — спросил Хаджи.
— Если вы имеете в виду ту кастовую систему, согласно которой одни женщины занимают в нем более высокое положение, чем другие, то да.
— Расскажи мне, что ты знаешь об этом?
— Мне бы не хотелось, — проговорила она с отвращением. — Это унизительная система, если хотите знать мое мнение. Способ добиться более высокого положения…
— Рассказывай, — перебил Хаджи-ага ее рассуждения.
Шантель стиснула зубы.
— Хорошо. На нижней ступени этой лестницы находятся наложницы, или одалиски. Это те женщины, на которых господин не обращает никакого внимания. Следующий ранг — гожде. На них господин обращает внимание, но не приглашает их в… — Она покраснела и не могла закончить фразу.
— Не призывает их к себе пока? — помог ей главный евнух.
— Да, вы прекрасно это сформулировали, — сказала, успокоившись, Шантель. — Следующая ступень — икбаль, то есть как раз те, кого он «призывает к себе», его прежние и нынешние фаворитки. И, наконец, на вершине пирамиды находятся кадин, или официальные жены господина.
— И какую же ступеньку выбрала для себя ты?
— Самую нижнюю, — ответила Шантель с жаром. Хаджи засмеялся. Подобное он слышал впервые в жизни.
— Но ты уже гожде, и останешься ею недолго, как я думаю. Однако ты скоро поймешь, что система каст в гареме Джамиля Решида существенно отличается от того, что ты ожидаешь, поскольку две низшие ступени в нем уже давно отсутствуют.
На несколько мгновений Шантель застыла с раскрытым от удивления ртом.
— Вы хотите сказать, что он со всеми ними спит? — спросила она наконец, с трудом подбирая слова. Хаджи кивнул.
— С некоторыми всего несколько раз в год, с другими один-два раза в месяц, но так или иначе он не пренебрегает ни одной. Конечно, есть и фаворитки, которых он призывает чаще других, но это его жены, самые любимые из них.
Девушка нахмурилась, сделав неутешительный для себя вывод.
— Тогда у него, видимо, не так много женщин. Главный евнух улыбнулся над ее рассудительностью.
— С тобой — сорок восемь, Шахар. Действительно, это не очень много. У его отца их было более двухсот.
Не очень много? О Боже! Сорок семь женщин, и он со всеми успевает спать! И еще гордятся этим скотством! Но уж она, пусть и единственная изо всех, не собирается рваться к нему в постель.
— А как надо себя вести, чтобы он мной все-таки пренебрег? — решилась она спросить.
Настала очередь хмуриться Хаджи-аге.
— Для тебя это невозможно, — объяснил он. — Ты здесь и появилась только для того, чтобы доставить ему удовольствие, и когда он в конце концов призовет тебя, ты приложишь все усилия, чтобы он не разочаровался. Но это произойдет не так скоро. Сначала тебе надо научиться, как вести себя в гареме, как держаться с мужчиной. Для этого потребуется не одна неделя, хотя, судя по всему, ты способная ученица.
Прилагать усилия, чтобы доставить удовольствие этому варвару? Ха, как бы не так! Но неужели отведенное для обучения время — последняя отсрочка приговора, вынесенного ей судьбой? Нет, не обязательно. Если учеба займет много-много недель, есть шанс, что дей успеет забыть о ней, а это позволяет надеяться, что он вообще не вспомнит о ее существовании.
В этот момент перед ними открылась еще одна дверь, и они вошли в большой, покрытый мрамором двор с бьющим посредине фонтаном. Сюда выходили окна трехэтажного здания, состоящего, судя по всему, из десятков небольших жилых помещений. Во многих из них горел свет, отражаясь фантастическими бликами на отполированном мраморе. Двери довольно большого числа комнат, представляющие собой матерчатые занавески, были открыты в надежде заманить малейший ветерок, если таковой все-таки зародится в этой непроницаемой духоте.
Было очевидно, что тут живут дюжины женщин. Многие из них стояли на деревянных балконах здания: звуки, свидетельствующие о существовании еще большего числа других, доносились из его глубины. Одна появилась из двери первого этажа и подошла к ним, поклонившись Хаджи-аге. Шантель показалось, что она гораздо старше Джамиля-Решида, но лицо ее под высоким тюрбаном было, бесспорно, красивым. Возможно, мать дея.
Хаджи-ага представил подошедшую. Ее звали лалла София, и она являлась управительницей дома, в котором жили большинство женщин гарема. Как узнала Шантель позже, леди София была икбаль отца Джамиля. Нынешний бей разрешил ей остаться в гареме до смерти, вместо того чтобы подобрать ей соответствующего по возрасту мужа или отправить во Дворец слез. Последнее пришедшее из Истамбула название обозначало дом, в котором доживали свои дни вдовы скончавшихся правителей.
Главный евнух ушел. Шантель осталась с Софией, которая заговорила по-турецки слишком быстро, чтобы девушка могла понять, но, к счастью, оказалось, что управительница неплохо владеет и французским языком. Вслед за ней Шантель поднялась по деревянной лестнице здания на верхний этаж. София распахнула занавеску первой двери, к которой они там подошли, и сказала: