— Наши местные жеребцы и то лучше были. Попробует какая-нибудь кобыла отбиться от табуна — пригонит так, что любо было посмотреть...
Нигора, закусив губы, отвернулась.
— Этот проклятый Пангал постарел, что ли, хоть весь табун разбредись, ему нет дела. Да пусть околеет этот породистый! Братишка Шербек, верни его на завод!
— А что с вашим сыном, Юлдаш-ака? — снова повторила Нигора.
— Вот из-за этого Пангала он и пострадал...
Ничего не понимая, Нигора взглянула на Шербека. Джанизак-аксакал, прислушивавшийся к разговору, разозлился:
— Да говорите же толком, в чем дело! Только и слышишь — Пангал да Пангал...
— Вся беда именно в этом Пангале, дай бог вам здоровья, аксакал, — сложив руки на груди, сказал Юлдаш. — Если бы Пангал, как Акял...
— Да он помешался на Пангале! — съехидничал Туламат.
— Туламат, а ты помнишь Акяла, который на козлодрании во время юбилея Узбекистана прорвался сквозь тысячу лошадей и первым принес козла? Вот его можно было назвать вожаком. Вы говорите, что у этого Пангала золотая медаль за скачки, но куда ему до Акяла! Да что это за жеребец, который не может стеречь свой табун!
— Ну, хорошо. Пангал, оказывается, лодырь, но что он плохого сделал твоему сыну?
— Что сделал! В ночь, когда прошел ливень, четыре кобылицы вместе с годовалыми жеребятами отстали от табуна. Сын искал их всю ночь, промок до нитки, пригнал только перед рассветом. Вернулся и свалился. Если бы Пангал не был бестолковым вожаком, то не оставлял бы четырех кобылиц и не заставлял бы нас так страдать...
Нигора не знала, смеяться ей или огорчаться, поэтому она молча взглянула на Шербека и продолжала чертить носком туфли по земле. Шербек шепнул:
— Бедняжка Пангал!
Туламат, изобразив на лице удивление, молча глядел в рот Юлдашу, а когда он кончил, уперся руками в бока и, затаив смех в дебрях усов, сказал:
— Юлдаш, я хочу дать тебе совет.
— Какой?
— Подать в суд на этого Пангала....
— От тебя, усач, ни на этом, ни на том свете хороших слов не жди! Тебе лишь бы посмеяться!
Нигора, еле сдерживая смех, успокоила Юлдаша:
— Не расстраивайтесь, ака, ваш сын, вероятно, немного простыл. Сейчас поедем.
— Седлайте коней, Туламат, я поеду с вами, — сказал Шербек.
— Хорошо, братишка. В пять минут все будет готово. А по-немецки — айн момент!
— Вот тебе и усач, даже немецкий знает, а! — удивился Джанизак.
Когда всадники отъехали, Джанизаку вдруг стало грустно. Еще когда шли приготовления к свадьбе, им овладела растерянность, не давали покоя мысли о предстоящем одиночестве.
Сын Джанизака в первые дни войны ушел на фронт и не вернулся. Единственным утешением стала маленькая внучка Айсулу. Невестка долго ждала мужа, все надеялась на чудо. Джанизаку стало жаль молодую женщину, и он разрешил ей устроить свою судьбу. Зачем же чахнуть молодой жизни! Невестка вышла замуж. Взяла с собой и маленькую Айсулу. Но жизнь бедняжки оказалась короткой, вскоре она умерла, и Джанизак взял внучку к себе. Айсулу росла, и старик часто думал про себя: «Скоро она станет чьей-то подругой жизни, разве она может быть мне опорой?»
Вот и настало это время, и на старости лет он остался один-одинешенек.
Проводив взглядом последнюю лошадь, скрывшуюся за скалой, Джанизак медленно направился к дому. Еще вчера здесь раздавался веселый смех Айсулу и ее подруг. Сегодня дом пустой, будто вымер. Джанизак вздохнул. Вокруг его глаз сгустились морщины.
«Верно говорят: в сердце у отца — ребенок, сердце ребенка — в поле», — подумал старик, усаживаясь во дворе под навесом.
«А что, если отказаться от должности лесника и пасти скот вместе с зятем? — подумал он. — Все же был бы вместе с моими ребятами». Но тут же начал сомневаться: помешает их сладкой жизни, юному веселью. Вот если бы они сами предложили... Но им и в голову не приходит. Кривая редкая бороденка Джанизака задрожала. Кончиком поясного платка он вытер глаза. Ладно... пусть живут много лет. Пусть увидят внуков, правнуков. Нет, он не винит их ни в чем. Ладно, пусть попробуют пожить одни. Может, после станут умнее. А если все-таки сказать им? Тогда... тогда кто же будет приглядывать за этими деревьями? Джанизак посмотрел на горную алычу, ветви которой гнулись под тяжестью плодов. А за алычой яблони... Он сам их сажал, прививал, растил. Часть жизни, любовь свою отдал он этим орешинам, горной алыче, урюку, всему, что растет в горах. В те тяжелые военные годы, когда несчастье свалилось на его голову, он бродил по горам один и рассказывал свое горе вот этим деревьям. Ему казалось, что они слушают и понимают его. А теперь, в хорошие дни, разве он может бросить своих друзей? Так и не добравшись до дна своих размышлений, Джанизак встал и пошел бродить среди деревьев.