— Правильно, папа, — вмешался Гринька, во все уши слушавший разговор. — Возьми меня, я легонький, не провалюсь.
— Час от часу не легче! И откуда вы свалились на мою голову, такие бравые охотники? Ты, Гринька, покормил соболюшку?
— Да она сама сгущенку сперла, всю морду измазала.
— Ты ей мяса дай. От сгущенки зверь ноги не потянет.
Когда Гринька ушел, отец сказал:
— Тебя еще взял бы. Случись что, сам ответчик, винить некого. Да и парень ты рассудительный. А вот Цырен… Больно горяч! Прежде шаг ступит, после подумает.
— Кто же тогда фотографировать будет? — в отчаянье привел последний довод Санька. — Рудик простыл, кашляет.
— Ладно, — согласился отец. — Посоветуюсь с Константином Булуновичем. А пока ничего не обещаю…
Идея добыть нерпу родилась, когда музей был уже почти готов. До этого долго спорили, как лучше разместить экспонаты в кабинете истории, где Павел Егорович разрешил оборудовать музей. Все получалось вроде бы хорошо: в одном углу экспозиция, посвященная древним людям на Байкале, в другом — борьба за Советскую власть и история колхоза, в третьем — наши дни. Четвертый же угол был занят шкафом с наглядными пособиями. Три воскресенья работали ребята в столярке, потом по вечерам собирали, сколачивали и красили витрины. И когда все уже было готово, когда взялись размещать экспонату, выяснилось: некуда девать белку, глухаря и огромные рога марала, подаренные директором леспромхоза. Тут-то и возникла мысль выделить самостоятельный отдел природы. Но Фаина Дмитриевна запротестовала, ни за что не хотела убирать свой шкаф. Кое-как выкроили для него место в коридоре.
Однако отдел природы получился жидковатым— явно не хватало экспонатов. И прежде всего, конечно, чучела нерпы. Как-никак нерпа — главная загадка Байкала. Конечно, и медвежонок пригодился бы и лисица, и соболь, но эти потерпят до следующей зимы, теперь уж поздно, зверь в линьку пошел, а нерпу добыть — самое время весной. И начал Санька исподволь подготавливать отца. Почти месяц подготавливал…
Как ни тепло казалось среди торосов, холод проникая под ватник, приходилось поворачиваться то лицом, то спиной к огню.
— Чего не спишь? — спросил отец, подкладывая в костер пару поленьев. — Замерз, что ли?
— Я сплю, — ответил Санька. — Почти уже сплю.
Багровые отсветы блеснули на отполированных ветром боках причудливо вздыбленных льдин. Лошадь обернулась на человеческий голос — и снова принялась за свое извечное дело. Поленья почернели, взялись огнем, нагорели, подернулись пеплом, а Санька так и не мог уснуть. И о чем бы ни думал, мысли в конце концов возвращались к Валюхе: что же все-таки происходит?
А происходило действительно нечто странное. С того дня, когда они дежурили по кухне, Валюха ни с Санькой, ни с Цыреном не разговаривала. Не отвечала на вопросы — и только. Время шло, и Санька все больше убеждался, что дело, наверное, не в Цырене. Да и Цырен вел себя так, будто он тут ни при чем. А может, и верно ни при чем? Во всяком случае, теперь, помирившись с Цыреном, Санька чувствовал себя куда спокойнее: все-таки в чем-то и он был виноват. А уж перед Валюхой не виноват нисколько. Сама что-то мудрит.
Когда он примчался в метель за Цыреном, все сладилось так буднично и просто, будто они и не ссорились никогда, будто заранее договорились, что он примчится. В первые же дни после примирения Санька рассказал ему о поездке в Слюдянку, о разговоре со стариком-бухгалтером, и Цырен искренне заинтересовался Серебряным островом. Постепенно втянулся в музейные дела, помогал мастерить витрины, а теперь и нерпу фотографировать вызвался. Конечно, дружба их восстановилась еще не полностью, какая-то трещинка осталась. О Валюхе, например, не было сказано ни слова…
«Сколько можно! — одернул себя Санька и перевернулся на другой бок. — И без того уж на сто рядов передумано. Давай-ка лучше о чем-нибудь приятном. О нерповке…»
Да, вот когда, им с Цыреном повезло. Подфартило, как говорит Кешка. Не только предстоящая охота — даже сборы оказались делом увлекательным. Сколько всякого снаряжения понадобилось для нерповки! Целый воз нагрузили, думали, лошадь с места не сдвинет. Перво-наперво дрова, добрых три вязанки тяжеленных березовых поленьев, а к ним растопку. Потом три огромных, до земли, тулупа — спать-то прямо на льду. Да еды на два дня. Да ружья и бинокль. Да багор, без которого на нерпу лучше не ходи. Да специально приспособленные санки. Да белые маскировочные халаты на каждого. Да волосяные наколенники и налокотники. Понятно, на себе все это добро не увезешь, нужна лошадь. А коли лошадь, то и сено ей требуется, и овес, и попона.
Весь день шли вдоль берега на север, добираясь до того неближнего места, где зимует нерпа. Идти по льду — совсем не то, что по земле. Чувствуешь себя чуть ли не канатоходцем. У Саньки уже ноги начали подламываться от усталости, когда впереди показались черные точки крошечных островков и отец сказал:
— Вот оно, нерпичье лежбище. Земля аргалов. Теперь бы торосы найти, от ветра спрятаться.
Пока готовили ужин, отец рассказал кое-что про нерпу. Нерпа — морской зверь, детенышей молоком выкармливает, без воды жить не может, но и под водой больше двадцати минут не продержится, потому что дышит, как все звери, воздухом. Питается она рыбой, в основном бычком и голомянкой, но и омульком не побрезгует, если зазевается омулек. Зазеваться может, конечно, только больной, так что нерпа для омуля вроде как санитар. Лишь на суше кажется она неуклюжей, точно мешок с ластами по бокам, а под водой быстрая, стремительная. Летом нерпы прячутся в береговых расщелинах, а зимой протаивают лунки во льду, «пропарины», и через них спускаются в воду. В таких же «пропаринах», занесенных сверху снежком, выращивают детенышей. Детеныш у нерпы беленький или чуть желтоватый, и зовут его куматкан — малыш. А как подрастет, сбросит пух — чернышом станет. Живут они небольшими стадами, каждое стадо возглавляет аргал, опытный и осторожный отец семейства. Иногда такой аргал полтора центнера тянет, как добрый бычок, хотя мяса в нем едва половина, остальное жировая шуба.
— Ну, а главное, ребятки, — наверное, уже в десятый раз предупредил отец, — помните: где нерпа, там лед коварный. В крепком она не гнездится, ни к чему ей крепкий-то…
«Повезло мне, здорово повезло, — уже сквозь дрему думал Санька, ощущая на лице приятное тепло от костра. — И что на Байкале живу, и что отец охотник, и что на нерповку взял. Значит, никак нельзя опозориться. Промажу — вся школа узнает, засмеют ребята, скажут: тебе только по воронам стрелять.»
Лошадь фыркнула, потрясла головой, хвостом обмахнулась, словно паута во сне увидела. Санька потеплее завернулся в тулуп, пробормотал: «Аргалы, черныши, куматканы..» — и уснул…
— Вставай, засоня! Спишь, как медведь в берлоге, только пар из-под тулупа, — растолкал его Цырен.
Ослепительное солнце резало глаза. Белая пустыня окрест, нестерпимо сверкала. Вдали прорисовывалась синяя гряда гор.
Чай был готов. Отец прикрепил к санкам спереди белый маскировочный парус.
— Ну, нерповщики, быстро завтракать — и в путь, пока солнышко в лицо светит.
— А кто же на таборе останется? — спросил Цырен.
— Да лошадка. Привяжем к торосине, сенца подкинем, пущай монатки караулит. Значит, план такой. Как заметим лежбище — ни звука. Ползем цепочкой. Из-за паруса носа не высовывать, выкажем себя — пиши пропало. Вперед будем фотографировать, потом стрелять. После стрельбы она позировать не станет, дело ясное. Аппарат настраивай здесь, Цырен, там некогда будет.
— Уже настроил.
— Наколенник покрепче затяни, свалится. А ты, Санька, халат застегни донизу, ее все черное пугает. Вот еще что, ближе чем на шестьдесят метров добрый аргал не подпустит. Значит, стреляй в голову. Подранишь — уйдет в воду. Ну и самое главное — после выстрелов ни с места, что бы ни случилось. Понятно?
Забавно было смотреть на Цырена в длинном белом балахоне, с капюшоном на голове, из-под которого лишь очки торчали. Как привидение, если бы не фотоаппарат с. длиннофокусным объективом. Эту «пушку» одолжил ребятам Маринкин отец. Тяжелая труба объектива действительно смахивала на пушку, сам аппарат казался второстепенной деталью. Вместе с «пушкой» получили кучу инструкций и предостережений, которые пришлось терпеливо выслушать— обычным-то объективом нерпу не возьмешь, слишком далеко. А вообще любят же взрослые по десять раз одно и то лее твердить, хотя и без того все ясно.