Но всё это: и пластик, и тишину, и водопровод, всё, клянусь вам, всё! – можно было бы вынести, но эта пыль покусилась на святое – на мои серебряные чистые звезды! Не было видно больше неба, не было видно больше лучей, всё будто бы подернулось серостью, дымкой, ржавчиной.
Я плакала и слёзы жгли глаза. Я кричала о звездах, и пыль лезла в рот и не помогала даже маска-фильтр.
-Где твои «Титаники», где твои лекарства от рака и полёты в космос? – я впервые налетела на сестру с такой яростью. Впервые и она не нашла для меня ответа. Я плакала о том, что не знала…или знала? Звёзды приходили ко мне во сне, звёзды звали меня с собою.
-Сумасшедшая! – заорал Тимка и носком сапога из экологичной кожи швырнул в меня пыльным комком, когда мы с сестрой, держась за верёвку, и друг друга, вышли во двор, чтобы дойти до разлива воды. От воды несло йодом, но с жажды пилось и это. – О звёздочках плачешь? Завтра нас не станет, дура!
-Замолчи! – дёрнулась наша бывшая одноклассница Лилия, у которой не стало в этом году ни матери, ни отца, ни двух братьев – у всех оказалась какая-то страшная аллергия на пыль. Лилия жила с тёткой. И только я, пожалуй, знала, что её тетка по утрам, чтобы не напугать Лилию, и иногда ночью, выходит на лестницу, поднимается на два пролёта вверх и глухо кашляет в приготовленный, смоченный водою компресс. Моя мать, молча, готовит эти компрессы для неё, оставляет в подъезде, двумя пролетами вверх. Скоро не станет и тётки. Мы это знаем, а Лилия нет. Она, бедная, и не догадывается.
-Да ладно тебе, - миролюбиво заметил Тимка и обратился снова ко мне, цитируя мне один из забытых давным-давно стишков, вышедших совсем в другой жизни из-под моей руки: «Она ангелов слышала, её с собой они звали. Она бежала за ними по крышам, а они её ждать не стали…»
И моя сестра, опередив мою реакцию, бросилась на него, желая разорвать и растерзать. Этот мир ожесточил нас. Я смотрела на небо, вернее на то, что было небом, а они дрались. За меня. Вместо меня. А над нами висело плотное облако пыли, которая уже не оседала до конца, и кружила, затягивала нас в свой страшный пылеворот, путала наше небо с нашей землёй. Хотя «наше» здесь слово лишнее, издевательское.
В другой жизни над нашим миром были звёзды, солнце, снег и смех. В другой жизни были яблоки, и серебро было серебром, а не ржавым железом. Не было пластика. И нас, таких нас не было.
-Ты, правда, слышала звёзды? – спросила Лилия на следующий день, когда мы встретились с ней в очереди в лазарет – ей требовались лекарства от раздражённой слизистой глаз, а мне – обезболивающее, моей сестре стало больно глотать пищу от пыли. Мать прописала ей средство и ни один мускул не дрогнул в её когда-то красивом, а ныне устало-отрешённом лице. И я, и сестра знали, что это значит: скоро начнётся кашель. И я, и сестра молчали об этом, понимая, что другая знает всё без слов. Нам мало лет, по сравнению с возрастом Вселенной и даже обычной человеческой жизнью, но день в мире, который поглотила пыль, считается за месяц. Три дня назад я обнаружила у себя седой волос. Промолчала, как промолчала о жжении в глазах, о том, что и мне уже сложно глотать и трудно дышать через маску-фильтр.
-Да, - ответила я коротко, разговаривать через датчик, встроенный в маску, неудобно, но приходится. Одно радует – за маской и очками не видно чувств. Их может только выдать голос. Если мало говорить – меньше будешь раскрыт. Таков закон. Такова судьба нашего пыльного мира.
-А какие они? – я едва разобрала за механическим жужжанием датчика тихий голос Лилии, и взглянула на неё с изумлением – никто уже много лет не спрашивал меня о моих стихах, всех заинтересовали вопросы выживания. Стихи, душа, и даже звёзды – всё ушло прочь.
-Как ангелы, - ответила я, и впервые мне сжало горло металлом обруча, который не имел отношения к моему защитному костюму, - они из серебра и плача.
-Хотела бы я их…вспомнить, - прошептала Лилия и зашлась в кашле.
Пути назад я даже не запомнила, словно бы чувствовала, что это ни к чему. В тот день моя сестра не смогла поесть – пришлось вводить ей пищу через трубку и снова – холодное, отрешённое лицо матери, только вот глаза… серебряные. Неживые, будто бы с металлом, будто бы прошитые холодом, но горят глубиной печали и горя, отчаяния и это серебро держит последнюю грань между безумием и строгостью чувств. Моя мать была врачом, она умела хоронить свои мысли, в ее сердце могло поместиться целое кладбище невысказанных переживаний. Как жаль, что я поняла это только после её смерти.