- Ты будешь лишен чина младшего жреца без шансов восстановить его, Ман-Рур, - в голосе Старшего Жреца не было ни намека на жалость.
Ман-Рур слабо кивнул. Сейчас он не испытывал страха. Вполне вероятно, что в конечном итоге, ему здорово повезло. Он будет жить еще несколько месяцев, до тех пор, пока запасы не иссякнут и остальные не посчитают, что пришло время пустить под нож нескольких рабов. В отличие от тех, кто отправился на войну, смерть Ман-Рура будет быстрой.
Но вместе с этим Ман-Рур испытал глубокую горечь разочарования и боли. Его не страшила смерть, но настигшее его только сейчас осознание того, что жизнь бесславно загублена, что он, в конце концов, допустил ту самую роковую ошибку, которую так опасался совершить, перейдя черту дозволенного, и подписал себе смертельный приговор, заставила его в раз позабыть обо всем. Его ждет бесславная смерть и забвение, его душа отправится не в чертог Кэрэ-Орены, а будет низвергнута во тьму.
Живя среди сородичей, Ман-Рур быстро схватил, что ошибиться легко. Он же совершил куда большее преступление, чем оскорбление или неповиновение Старшим: он и другие трусливо вернулись живыми домой, потеряв бесценную реликвию и не менее бесценную жизнь почтенной женщины.
Ман-Рур закрыл лицо руками, его плечи содрогались от отчаяния, и каждое движение доставляло лишь новые учения. Бывший молодой жрец иругами, враз утративший все, включая свободу и право на жизнь, теперь хотел лишь умереть. Глубоко в душе он принимал свою судьбу и верил, что только когда его сущность, навсегда отделенная от плоти, обретет вечность в бесконечной тьме, преисполненной холода и тишины, его мучения закончатся. Пускай так, пускай все закончится совсем иначе, как он мечтал. Но он не прошел отбор и чертог Кэрэ-Орены будет недоступен для его души.
"Теперь мне действительно больше нечего боятся".
Через два дня он и еще четверо иругами были созваны в особую комнату, войдя в которую Ман-Рур все понял. Пять плетеных циновок на полу, расстеленных так, чтобы их уголки соприкасались, образуя звезду. В центре "звезды" стояла чаша, наполненная прозрачной жидкостью, в углу ожидал Старший Жрец, чье лицо закрывала ритуальная маска. В руке он держал кривой серпообразный нож.
Ман-Рур не ощутил страха, лишь легкое беспокойство и подавленную тревогу. Он опасался, что выпив жидкость, он уснет и проснется вновь от ужасающей боли в глазах, точнее там, где они были. Лучше он будет убит сразу, и его плоть и кровь послужат пищей другим сразу, чем стать слепым, чье лицо закрыто повязкой с символом "Пища" и полагаться лишь на оставшееся обоняние и слух.
Они покорно пили растворенный в жидкости наркотик, который погрузит их в сон, и Ман-Рур до последнего молился Кэрэ-Орене, чтобы этот сон был для него последним. Он больше не желал жить, смирившись со своей участью.
"И все же", подумал Ман-Рур, передавая чашу следующему иругами, укладываясь на циновку и закрывая глаза, "и все же мы не уберегли энигму..."
Его мысль оборвалась. Ман-Рур сделал глубокий вдох и провалился во тьму небытия, быстро и тихо, словно камень, попавший в топь Грифта.
***
Большая группа имперских рыцарей прибыла к ставке командования в точно обозначенные сроки. Гонец на эрфе, отправленный тремя днями ранее из столицы к месту сбора двух армий, вместе с приказом о назначении главнокомандующего при себе имел так же подтверждение точной даты и времени суток подхода командира к месту событий. Первый маршал империи, Дил Манарин, назначенный специальным указом царя-императора Кадина III командующим силами Восьмой и Девятой армии, любил пунктуальность. Получив свежие разведданные от воздушного наблюдателя ранним утром и убедившись в том, что торопиться не имеет смысла, он приказал своему сопровождению выступать к месту сбора войск только после обеда, чем заставил изрядно понервничать свое сопровождение.
Манарин был хорошим знатоком истории всех четырех войн против Союза родов иругами, а последнюю прошел от начала до конца. Он участвовал в двух десятках тяжелых сражений и превосходно знал своего противника. Еще задолго до получения маршальского звания Манарин уяснил главную характерную черту, свойственную иругами, и если бы кто-нибудь когда-нибудь попросил бы легендарного полководца описать главного врага человечества на Энкарамине одним словом, он бы сказал "предсказуемость".
Ужасающая жестокость, сила и кровожадность низкорослых однорогих каннибалов была в их крови, но Манарин полагал, что именно предсказуемость во всем, к чему бы ни подходили эти твари и за что бы они ни брались, была их главным недостатком. И если разведчик сообщил, что авангард их армии - если огромные, почти неорганизованные полчища пеших воинов можно было так назвать - прибудет к месту планируемой битвы только во второй половине дня, то излишняя спешка была абсолютно излишней.