Рука сама тянется к ручке.
Дверь распахивается.
Передо мной — мой муж.
Весь красный, потный, с помутневшим от напряжения взглядом.
И она.
Распласталась на его рабочем столе животом вниз, голая спина выгнута, ладони впились в столешницу так, что костяшки побелели.
Это не сон.
Это происходит.
И я стою здесь.
Вдруг — тишина.
Костя замирает, шлепки обрываются.
Но пульс в висках только усиливается, глухо стучит, будто хочет разорвать череп.
— Нина?!
Хотела бы ответить.
Но язык прилип к гортани.
Вчерашний спектакль в этом же кабинете не подготовил меня к этому.
— Нина… я… — он тоже не знает, что сказать.
Блондинка поднимает голову.
— Снежка? — мой голос звучит глухо, будто доносится со дна.
Глаза Кости — дикие, незнакомые. Таких глаз я никогда не видела. Ни у него. Ни у кого.
— Нина. Прости. Умоляю. — он действительно умолял, забыв даже подтянуть брюки, сползшие до щиколоток. — Только не говори Вадиму!
Невеста Вадима смотрит сквозь меня — взгляд пустой, будто уже мёртвый.
Я не могла больше вынести ни секунды этого зрелища.
К такому невозможно подготовиться, даже если точно знать, что тебя ждет.
— Я заберу это. — сама не ожидала такой решительности. Рука тянется к вазе. Твёрдо. Без дрожи..
Быстро хватаю ее и направляюсь к выходу.
— Нина! — он бросается за мной, спотыкаясь о собственные штаны.
Теперь он нервничает. Злится.
Его бесит, что власть — в моих руках.
Стать марионеткой униженной жены? К такому он точно не готов.
Вадим — не тот, с кем шутят.
Эта девушка — его первая настоящая любовь за двадцать лет, что мы знакомы. Она — его.
А своим Вадим не делится.
Может, Костя и надеялся, что я не успела этого понять. Но я успела.
А вот что настоящий ужас для него — так это запись.
Чёрт побери, она красноречивее любых слов.
Да, пусть она добыта незаконно. Но Вадима закон мало волнует.
Я мчусь по коридору. Диктофон глухо стучит о стенки вазы, будто спешит выдать меня.
— Стой, я сказал!
За спиной — резкий рывок. Костя настигает меня в два шага, прижимает к стене, сжимая горло. Его дыхание — горячее, злое, пропитанное запахом пота и чужих духов.
Глаза — бездонные, чужие.
Так он на меня ещё не смотрел.
Будто хочет убить.
И сделает это, если бы не холодный расчёт где-то в глубине зрачков.
Жена пропала — муж первый подозреваемый.
Это его и останавливает.
— Зачем тебе эта дребедень?! — бросает он, обжигая лицо брызгами слюны.
— Это подарок на нашу годовщину. — шепчу, задыхаясь. — Двадцать лет. Фарфоровая свадьба. Помнишь?
— Считаешь, я больше не достоин?
Не вопрос.
Плевок.
Он шумно сдувает пот, стекающий со лба.
— Да. Считаю.
Резко разжимает пальцы.
Я кашляю, хватаю ртом воздух.
— Вадиму — ни слова. — шипит, как загнанный зверь. — Поклянись!
— Клянусь. Не скажу Вадиму ни слова.
Голос прерывистый, но чёткий.
Он отпускает.
Отступает.
Смотрит, будто говорит: «Проваливай».
Подонок знает — если я поклялась, то сдержу слово.
Но он не догадывается, что мне не обязательно нарушать клятву, чтобы Вадим всё узнал.
8
Только в машине я осмелилась вытряхнуть диктофон из вазы, остановив запись.
Руки дрожали — не от страха, а от отлива адреналина.
Грудь сжало так, что невозможно вдохнуть.
Дышала короткими, рваными глотками, будто вынырнула из-под воды.
Позволила себе выплакаться — выкричала каждую преданную надежду, каждую растоптанную иллюзию.
Поклялась больше не плакать.
Сомневалась, что смогу сдержать слово.
Я ехала на работу и пыталась трезво все обдумать.
Предстояло прослушать около 20 часов записей. Ночные — можно пропустить.
Если ускорить воспроизведение — уложусь за день.
Толку на мероприятии с меня сейчас мало. Но мое присутствие придаст уверенности помощнице.
Надеваю наушники.
Первая проверка: секс Кости и Снежки записан.
Не слушаю.
Знаю — не выдержу.
Включаю по порядку.
Параллельно наблюдаю за счастливыми гостями и молодоженами, вступающими на свой неповторимый путь. Двадцать пять лет назад мы с Костей были на их месте.
В наушниках:
Стук.
Шорох.
Мой вчерашний диалог с мужем, когда он застал меня в кабинете.
«Что ты здесь делаешь? Хочешь обсудить развод?»
Теперь, на холодную голову, слышу:
В его голосе — надежда.
Он не защищается.