— Я слышала, что горы Мир нельзя перейти. Как тогда Призыватели попадают сюда?
— Почти нельзя, — исправил Лорен. — Призыватели могут управлять мыслями, приходить через огонь, шпионить… Какие горы это остановят?
Я не ответила, и Лорен подтолкнул меня плечом, сказав:
— Все не так плохо. С обеих сторон есть семена противоположных сил. Есть тьма в Тире, но и там есть наш белый дуб в Сете — пустыне, окружающей их трон.
— Одно дерево, — вздохнула я. — А у них армия.
Всадник вдруг резко парировал:
— Ты, Целитель, знаешь, что растения лучше людей. И на все есть причины, — он успокоился. — Но если захочешь, там есть Геран, пост Хранителей на вершине гор. Они следят, — Лорен притих, избегая ужасных описаний. — Геран ближе всего живущего к их королевству. Пустыня — обитель дикости. Там все ужасно искажено. И если там провести время, ты меняешься.
— Почему с Призывателями здесь не так же? Почему те в Тире, искаженные и убивающие, не могут на это стороне стать лучше?
Он рассмеялся.
— Не ищи добра и зла, любимая. Кажется, что Равновесие — это всегда что-то хорошее. Но это просто Равновесие, в нем есть и добро, и зло. Хаос тоже не полностью злой. Это нескованные желания.
— И все же, — прошептала я, — Равновесие — источник жизни. Оно спасает.
— Да, — молчание длилось так долго, что я уже подумала, что Всадник меняет тему. Но он улегся на накидку и тихо сказал. — Желание сильно опьяняет их, — и еще тише. — Они не могут себя остановить.
От его голоса я задрожала.
— Ты оправдываешь это, — прошептала я. — А близкие тебе люди… что с ними?
— Что еще рассказать?
— Нет, — я оказалась над ним, упершись в руки по бокам, и настояла. — Не щади меня, Всадник. Это твоя история, что сделала тебя таким. Я хочу знать.
Он смотрел на меня, синие глаза потемнели из-за ночи, волосы были черными на моей бирюзовой накидке. Но его лицо было светлым и сильным, на нем залегли тени из-за печали прошлого.
Лорен, похоже, думал о том же. Он улыбнулся и коснулся нежным пальцем моего лба.
— Я не хочу осквернять эту красоту грустными историями.
— Меня сложно запугать. Рассказывай.
Он бы отказался снова, но я опустилась ниже и жадно поцеловала его. Он вздохнул.
— Ты сама выбрала. Закрой глаза, Эви Кэрью.
Я послушалась, устроившись рядом с ним. Лорен начал рассказ, шепча мне на ухо, словно это была сказка на ночь. И я представляла все, словно была там сама, и все было ярким, но не радостным.
* * *
Крыши Тира когда-то сверкали богатством его шахт: рубинами, изумрудами, опалами, гранатами, сапфирами, серебром, медью и золотом… Город потрясающей красоты, так любимый его творцами. Работа была тогда в радость, а не для материального блага, и посетители в первую очередь оценивали красоту, а не богатство зданий. Тир выделялся посреди долин Дан, словно маяк, приглашал всех путников, кто хотел обменяться знаниями и поторговаться товарами. Город был полон традиций и людей. Хранители жили там открыто и свободно.
Веками царила красота. Но в последнем поколении пронеслись шепотом мысли — Призыватели поработали и заставили местных обратить внимание на цену материалов, а не на свое вдохновение. И искусство стало источником жадности, власти и зависти, за которыми следовала месть. Из-за камней грабили, убивали или продавали, богатые стали называть себя Генархами. О красоте забыли, думали только о богатстве. Шахты пронзали землю, а город загнивал. Камни и металлы срывали с каждого здания, все украшения, крыши почернели от пепла плавильных печей. Тирания подавила все, каждый Генарх считал, что у него есть власть устанавливать свои правила. Хранителей убили, а всех их союзников попытались, но некоторые сбежали, некоторых бросили в шахты. Жадность разрывала семьи…
* * *
— Так случилось и с моей, — тихо добавил Лорен, я вздрогнула. — Я потерял брата из-за Призывателей, он приговорил родителей к плахе. Их вытащили из дома и казнили в башне Тор, пока колокола… — он умолк, а потом сказал, словно это было ужасно, но любопытно. — Брат заставил меня смотреть, как их головы отрубают.
Тишина. Я сглотнула.
— Но он не убил тебя.
— Никакого сочувствия. Брат на десять лет меня старше, и он обо мне и не думал, — голос его был мрачным. — Мне было восемь, как раз нужный возраст для шахт. Было бы расточительством убивать меня.
Я резко села.
— Ты был в шахтах? Ты был рабом?
— Шесть лет.
— Но… — шесть лет плена! А он так спокойно говорил. — Как… ты выбрался? Я думала, оттуда нельзя сбежать!