Но, по натуре я был человеком деятельным и неунывающим, поэтому сбросив с себя уныние последних дней, я, как мог, старался приободрить невесёлых медсестричек, весело им подмигивая, и щедро отсыпая незамысловатые шуточки.
— Чего нахмурились, красавицы? Не боись — прорвемся! Потанцуем ещё после победы на моей свадьбе!
Да, я был узником своего нового тела, но сдаваться не собирался. Чтобы совсем уж не свихнуться от отчаяния, я рылся в обрывках памяти моего предшественника, неожиданно открывшихся мне. Так я узнал, кем он был, этот молодой летёха-танкист Сергей Филиппов, чью изуродованную плоть и искалеченную судьбу я унаследовал.
Перед моим внутренним взором всплывали красочные картины боя, металлический лязг гусениц, едкий запах солярки и пороха, сильный удар, ослепительная вспышка взрыва, огонь и всепоглощающая боль… Он был настоящим героем, этот молодой танкист, как и остальные члены экипажа, погибшие в тот злополучный день.
Он, как и я, мог перетерпеть физическую боль, а вот душевную… Страшно сказать, но последнее, о чем он мечтал, и о чем молил — о смерти: «Лучше бы сгореть заживо в тот день, чем остаток жизни существовать беспомощным инвалидом, обузой для всех…»
Его отчаянная мольба, похоже, тоже была услышана. Каждый из нас получил, что просил: он — вечный покой, а я — жизнь в теле человека, который всеми силами души не хотел жить. Это ужасающая ирония была настолько совершенной и беспощадной, что просто не укладывалась у меня в голове.
Мои мрачные размышления прервал тихий скрип двери и неторопливые шаги — ко мне подошёл пожилой доктор с усталым, но добрым лицом, испещрённым морщинами забот. Он заботливо поправил подушку, не глядя мне в глаза, и тихо спросил:
— Ну что, герой, может, сегодня хоть вспомнил, как тебя зовут? Или хотя бы как звали твоих товарищей? Хорошо бы известить родных, что ты жив.
Я машинально и уже привычно, помотал головой:
— Нет, доктор. Не вспомнил.
Хотя прекрасно знал, что Серёга нарочно скрыл своё имя и настойчиво твердил врачам одно и то же — «не знаю». Он предпочёл остаться безымянным калекой — «танкистом», как меня все называли в госпитале, чем стать неподъёмной обузой для своей молодой жены и старенькой матери. Пусть лучше считают его погибшим на поле боя героем, сгоревшим в танке, чем будут мучиться с ним всю оставшуюся жизнь.
И узнать его по обезображенному пламенем лицу не сможет уже никто. В своей добровольной анонимности мой предшественник нашёл последний способ защитить тех, кого любил. И я, невольный наследник его тела и его судьбы, тоже был обязан хранить эту страшную тайну. И я её сохраню!
Доктор, увидев мою реакцию, лишь тяжело вздохнул и мягко похлопал меня по одеялу там, где угадывалось плечо.
— Ничего, ничего, вспомнишь ещё… Главное, что живой…
Он ушёл, оставив меня наедине со своими переживаниями. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке медленно скатывается слеза. Это плакал он, Сергей. Это его боль отозвалась во мне, как моя собственная. Он любил своих близких, но ради их будущего пошёл на такой отчаянный шаг. Даже не знаю, как бы я поступил на его месте? Скорее всего, что так же.
Так прошло еще некоторое время. Я пытался не отчаиваться, но это было невыносимо сложно. Каждый день в этом теле был напоминанием о чужом подвиге и моей душевной боли. Я был жив, но жизнь эта была похожа на медленное, мучительное угасание в тишине больничных стен, наполненных стонами раненых, запахом крови и смерти. Но самого меня, похоже, смерть будет обходить десятой дорогой.
И вот однажды ночью случилось нечто, что перевернуло все мои представления о реальности еще раз. Сначала я не понял, что происходит — просто ощутил резкое и леденящее дуновение ветра. Хотя никакого ветра не было и в помине. А затем вся огромная палата, набитая под завязку тяжелоранеными, и стонущими от боли даже во сне бойцами, внезапно разом замолкла.
Повисла абсолютная звенящая тишина, неестественная и пугающая. Затихли не только пациенты — исчезли привычные ночные шорохи: не было слышно ни шагов дежурной медсестры, ни скрипа дверей и рассохшихся половиц, ни даже приглушенных разговоров санитаров за стеной. Даже вечно жужжащие назойливые мухи, казалось, заснули, валяясь на подоконнике лапками вверх, словно высохшие трупики.
Заснули все, кроме меня. Сердце отчего-то бешено заколотилось в груди, а по спине пробежал холодный пот, словно в предчувствии чего-то непоправимого. Я с трудом приподнял голову на подушке и огляделся по сторонам. Увиденное впилось в сознание ледяным ужасом.