Закончив с этим, Кранц открыл древнюю книгу. Её страницы шелестели, словно сухие листья, пока он искал необходимое место. Затем он начал читать. Сначала шёпотом, затем всё громче и громче. Голос нациста звучал так, словно говорил не один человек, а несколько одновременно. Язык был древним, гортанным, полным рычащих звуков, от которых у присутствующих немцев побежали мурашки по всему телу.
Символы, нанесённые на труп, неожиданно вспыхнули тусклым багровым светом, мгновенно прожигая до костей серую кожу. Воздух в морге стал тяжёлым и сырым, отдающим смрадом разверзшейся могилы. Лампы под потолком замигали и погасли, оставив из света лишь зелёное пламя свечей. Тени на стенах ожили, стягиваясь к столу, словно мерзкие шевелящиеся щупальца гигантского осьминога.
Санитары попятились к стене, незаметно крестясь и мысленно шепча молитвы. Но на «ритуал» эсэсовца это никоим образом не повлияло.
— Exsurge[1]! — громогласно воскликнул Кранц, а присутствующим показалось, что земля под ногами слабо содрогнулась.
Тишина. Неимоверно растянувшееся мгновение ничего особенного не происходило. Хоффман уже хотел облегчённо выдохнуть, решив, что это театральный трюк. А приезжий эсэсовец не более, чем базарный шарлатан, имеющий серьёзные проблемы с головой.
Но вдруг тело на столе резко выгнулось дугой. Спина оторвалась от металла, голова запрокинулась так, что хрустнули шейные позвонки. Из груди вырвался хрип, не имеющий ничего общего с человеческим голосом. Вебер ахнул и закрыл рот ладонью, а Хоффман попятился, уткнувшись спиной в металлический стеллаж с мертвецами.
— Guter Gott[2]… — прошептал майор.
Затем труп опал, словно его сведённые судорогой мышцы расслабились. А затем его глаза распахнулись. Хоффман заметил, что белки трупа стали полностью красными, поглотив даже радужку. Мертвец медленно, с какими-то дёрганными рывками повернул голову в сторону Кранца.
Его красные глаза, лишённые зрачков, смотрели не на эсэсовца, а словно сквозь него — в какую-то иную, неведомую даль. Грудная клетка мертвеца судорожно втянула воздух, хотя его лёгкие давно в нём не нуждались. Раздался хриплый, булькающий звук, а в пулевом отверстии на груди запузырилась чёрная кровь.
— Вот, тля, — замогильным голосом прохрипел восставший из мертвых — пожилой боец Красной армии, — грёбаные фрицы уже и после смерти покоя не дают!
Вебер отшатнулся так резко, что едва не упал, а Хоффман инстинктивно потянулся к кобуре, но Кранц лишь поднял руку, останавливая его.
— Schweigen! — Голос эсэсовца прозвучал как удар хлыста. — Ich habe dich mit meiner Macht in diese Welt zurückgebracht. Du musst mir gehorchen, russisches Schwein!
[Молчать! Я вернул тебя в этот мир своей силой! Ты обязан подчиняться мне, русская свинья!]
Мертвец презрительно фыркнул, едва не забрызгав эсэсовца кровью из поврежденных лёгких:
— Чего ты тявкаешь, ублюдок? Хочешь сказать чаво, так давай по-русски! Я по-вашему, по-ублюдочному, не понимаю, — оскорбительно заявил мертвец.
Майор, тоже немного понимавший по-русски, даже опешил от подобной наглости. А по тому, как перекосило Кранца, Хоффман понял, что эсэсовец тоже владеет языком противника.
— Их поднимьять тебья из мёртвый! — коряво, но вполне бегло, произнёс по-русски некромант. — Ти объязан мне подчиняйтц!
— Так это ты меня поднял? — притворно изумился русский. — А я-то думал, что это меня товарищ Сталин из загробки вернул! Чтобы, значит, я еще разок вашему брату задницу надрал. Знал бы, что это не он, а какой-то хрен с горы — не отозвался ни в жисть!
Кранц сжал кулаки и даже немного порозовел от охватившей его ярости, и зелёное пламя свечей вспыхнуло еще ярче.
— Говорить! Не сметь мне противиться — кто убивать наших зольдатн в этой Krankenstation? Э-э-э… лазарет?
— Как кто? — хохотнул мёртвый боец. — Я и убивать. И вон, Ромка еще, царствие ему небесное…
— Найн! — нервно заорал Кранц. — Кто забирать их leben… жизненный сила?
— А хрен его знает! — мертвец неопределённо пожал плечами.
— А-а-а! — зарычал эсэсовец, не понимая, что вообще происходит.
Поднятый мертвец не мог противиться воле того, кто его поднял. Так же, как и не мог лгать задающему вопросы. Но этот русский как-то умудрялся противиться его воле.
Откуда ему было знать, что пожилой красноармеец отвечал максимально правдиво — он действительно не знал, кто был тем безруким и безногим танкистом. Его имени так и не узнал никто в госпитале. И ответ «хрен его знает», вполне соответствовал условиям темной ворожбы некроманта.