Голос в трубке был уставшим, но твёрдым:
— Майор, у меня каждая собака на учёте.
— Операция особой важности: особо опасный диверсант убил уже четырнадцать моих солдат! В одиночку! И у меня появилась возможность его выследить…
— Диверсантов много, — отрезал жандарм. — А кинологическая служба в полевой жандармерии оставляет желать лучшего. Извините, майор. Не могу.
И в динамике раздались короткие гудки. Хоффман медленно положил трубку на рычаг, а затем повернулся к дежурному.
— Ты представляешь, Роберт, они отказали… Отказали мне! — И Фридрих грязно выругался.
— Что дальше, герр майор?
Хоффман помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию.
— Ладно, если Кранцу так нужна собака, пусть он сам её и выбивает! Соедини меня с его кабинетом, — тихо сказал Хоффман.
Кранц снял трубку сразу — он ждал этого звонка.
— Да? — Голос эсэсовца был холодным и неприятным.
— Герр штурмбаннфюрер, — произнёс Хоффман. — Жандармерия отказала. Говорят, все собаки заняты…
Пауза на другом конце провода длилась секунду.
— Сейчас буду.
Через минуту Кранц уже стоял на пороге дежурки. В руках он держал кожаную папку с какими-то документами.
— Соедините меня с жандармерией! — произнёс эсэсовец. — Дежурный офицер? — спросил он, когда в трубке ответили. — Говорит штурмбаннфюрер СС Кранц. Представьтесь! — потребовал он.
— Гауптман Зоненшайн, — раздалось в трубке.
— Вот что, герр Зоненшайн, я действую по личному распоряжению рейхсфюрера СС со всеми вытекающими полномочиями. Надеюсь, вы осознаёте, что это значит? Собака, которую у вас просил майор Хоффман, командир 22-го саперного батальона, предназначалась именно мне — он действовал по моему поручению!
Голос в трубке изменился, но результат остался тем же:
— Герр штурмбаннфюрер, мы уже объяснили майору…
— Меня не волнует, что вы там наплели майору! — перебил говорившего Кранц. — Теперь вы говорите со мной. Мне! Нужна! Собака! — бросил словно непонятливому недоумку эсэсовец.
— Но…
— У меня здесь приказ. — Виктор медленно открыл папку, которую держал в руке. Достал лист бумаги. — Подписан рейхсфюрером СС Гиммлером. Оказывать всяческое содействие операциям особого назначения под руководством штурмбаннфюрера СС Виктора Кранца.
В трубке повисла тишина. Слышно было, как на том конце провода кто-то нервно дышит.
— Штурмбаннфюрер СС Виктор Кранц — это я. Вы хотите, чтобы я лично привез вам этот приказ для ознакомления? И если даже после этого собака не будет изыскана для моих нужд, в Берлин уйдет рапорт о том, как некий гауптман Зоненшайн сорвал особо важную операцию, находящуюся на контроле у самого рейхсфюрера?
— Нет, герр штурмбаннфюрер…
— Тогда слушайте внимательно, гауптман… — Кранц сделал паузу, давая дежурному офицеру полевой жандармерии в полной мере прочувствовать его слова. — Если через час во дворе штаба 22-го батальона я не обнаружу лучшую собаку-ищейку, я лично подпишу приказ о передаче дела лично на вас и на ваше командование в трибунал.
— За что, герр штурмбаннфюрер?
— За саботаж операции государственной важности! Вы понимаете, что это значит?
— Яволь…
— У вас час — время пошло! Кинолог с собакой! Это всё, что мне нужно. — И Кранц положил трубку, не дожидаясь ответа.
Он закрыл папку и повернулся к Хоффману. Лицо его было совершенно спокойным, ни «грамма» эмоций.
— Они найдут всё, что нам нужно, — убеждённо произнёс эсэсовец. — А пока можете отдохнуть часок, Фридрих. Вы мне понадобитесь бодрым и свежим.
Хоффман кивнул. Он видел бумагу лишь мельком, но подпись узнал. Рейхсфюрер СС, да. С таким аргументом спорить было бесполезно. А сейчас нужно было действительно отдохнуть и подкрепиться.
Конечно, за час жандармы не уложились, но через два часа, когда первые солнечные лучи осветили небосклон, собака с кинологом ожидали Кранца во дворе. Утро над Севастополем выдалось ясным и безжалостным. Солнце, ещё не набравшее полной летней силы, уже пекло ощутимо, выжигая из разрушенных улиц ночную сырость.
Небо было чистым, глубоким синим, без единого облака, что обещало еще день непереносимой жары и удушающей духоты. Во дворе штаба 22-го сапёрного батальона уже стояла машина из полевой жандармерии. Старый 901 «Хорьх» с грязными крыльями, заляпанными дорожной пылью южного Крыма.
Из машины пахло шерстью, псиной и собачьим кормом. Кранц вышел из здания штаба в своем неизменно кожаном плаще и черных очках, в руках у него был потертый саквояж. Хоффман следовал за ним по пятам, нервно куря. Майор выглядел уставшим, но собранным. Поспать ему так и не удалось — хватало и других дел, кроме помощи отшибленному на всю голову эсэсовцу с «индульгенцией» Гиммлера.