В кабинете повисла тишина. Хоффман нахмурился.
— Берлин?
— Да, Фридрих, произнёс эсэсовец, подходя к двери. — Это мои коллеги — загонщики из «Аненербе».
— Какие ещё «загонщики»? — Хоффман почувствовал, как внутри закипает новое раздражение. — Виктор, что происходит?
— У меня нет времени на объяснения, майор. С их прибытием операция перейдёт в новую фазу. Оставайтесь здесь. Приведите людей в порядок. Никаких разговоров с посторонними — я тебе это настоятельно советую, Фридрих!
— Я не подчиняюсь СС! — рявкнул Хоффман.
Кранц остановился у двери. Он обернулся, и в этот момент свет лампы упал на его лицо. Оно было восковым, болезненным.
— Ой ли, Фридрих?
А затем Кранц вышел из кабинета, оставив Хоффмана одного среди тишины.
Поездка до аэродрома заняла не более получаса, но Кранцу она показалась едва ли не вечностью. Машина шла по разбитой дороге, подпрыгивая на камнях. Каждый толчок отдавался болью в груди, в костях, в зубах. Он сидел на заднем сиденье, закрыв глаза, пытаясь контролировать дыхание.
Водитель, тот самый, что выжил с ним в лесу, постоянно посматривал на него через зеркало заднего вида. В его глазах читался страх. Не страх перед офицером, а страх перед тем, что происходило с ним.
— Герр штурмбаннфюрер, — тихо сказал водитель. — Может того — в лазарет завернуть? Вы выглядите…
— Смотри лучше на дорогу, как бы куда не влететь, — перебил Кранц. Голос был слабым, но в нём прорезалась сталь.
Водитель сразу замолчал, послушно вцепившись в руль и уставившись на дорогу.
Полковой аэродром представлял собой обычное поле, расположенное практически в черте города. Сейчас оно было освещено прожекторами, которые резали ночную тьму яркими лучами. В центре поля стоял самолёт. Трёхмоторный «Юнкерс», но модифицированный. На фюзеляже не было опознавательных знаков люфтваффе. Только чёрный цвет и слабый символ в виде глаза внутри треугольника.
Кранц вышел из машины, поплотнее закутался в кожаный плащ, словно пытаясь защититься от самого воздуха. Он неторопливо пошёл к самолёту, с трапа которого спускалась группа людей в чёрной эсэсовской форме. Они не смотрели по сторонам, их внимание было сосредоточено только на фигуре Кранца.
Впереди группы загонщиков шёл он — оберштурмбаннфюрер СС Вольф Штайнер — головная боль Виктора Кранца. Штурмбаннфюрер остановился, ожидая его подхода. Пока «камрады» шли, Виктор закашлялся и прижал платок ко рту, чтобы заглушить звук. Когда он убрал платок, на ткани осталось маленькое тёмное пятно. Кранц быстро скомкал платок и сунул в карман.
Штайнер подошёл вплотную к встречающему его Виктору. Выглядел он, в отличие от «коллеги», идеально. Форма сидела на нём как влитая, без единой складки. Лицо здоровое, загорелое, без тени усталости. И он явно чувствовал себя здесь хозяином положения.
— Зиг хайль, герр штурмбаннфюрер! — Штайнер первым отдал честь Кранцу, хоть и был старшим по званию. Движение вскинутой в нацистском приветствии руки было безупречным, но в глазах Вольфа читалась насмешка. — Прошу прощения за поздний визит, Виктор, но таковы обстоятельства.
Кранц тоже ответил на приветствие, но его рука неожиданно дрогнула.
— Хайль, герр оберштурмбаннфюрер! Признаюсь, не ожидал вас так скоро.
— Зиверса весьма заинтересовал ваш отчёт, — мягко произнёс Штайнер. — А когда к делу подключился старик Вайстор[1]… — Он сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Кранца. — Понимаешь, Виктор?
— Понимаю, — кивнул Кранц, с содроганием вспоминая «придворного мага» рейхсфюрера СС Гиммлера.
— Ты плохо выглядишь, Виктор, — перейдя на «ты», продолжил Штайнер. — Похоже, чудодейственный климат Крыма тебе не подходит? Или это старые раны дают о себе знать?
Кранц сжал челюсти. Он помнил время, когда сам Штайнер стоял перед ним по стойке смирно. Тогда Кранц был штандартенфюрером СС, а молодой эсэссовец Вольф ловил каждое его слово как откровение. Тогда Кранц был еще здоров и не носил толстый кожаный плащ в тридцатиградусную жару.
— Я в порядке, Вольф, — холодно ответил Кранц. — Не нужно за меня переживать.
Штайнер довольно улыбнулся. Но улыбка не достигла его глаз — они так и остались двумя холодными льдинками.
— Извини, Виктор — я просто беспокоюсь о старом товарище. Мне жаль, что обстоятельства сложились так… как сложились. Жизнь непредсказуема, не так ли? Одна нелепая ошибка может перечеркнуть всё…
Кранц промолчал — он знал, о какой ошибке идёт речь. И за эту ошибку он расплачивался до сих пор.