— Разведчик, значит… — первый усмехнулся. — И как прикажешь это проверить? А разведчик? Или у тебя с собой удостоверение личности имеется?
— Какие, нахрен, документы в тылу врага? — изобразил я кипящее возмущение. — Хотите — верьте, хотите — нет! Дело ваше…
— Да пришить эту сволочь, товарищ командир! — Второй отвел фонарь в сторону и присел на корточки, нависнув надо мной и склонившись к самому лицу. — Чую — вражина он! Предатель, либо перебежчик…
Свет фонарика, наконец-то, ушел в сторону, перестав меня слепить. Интересно, от сетчатки осталось еще что-нибудь? Я успел выхватить глаза Хмурого — коренастого сорокалетнего мужика — жесткие, уставшие, в которых не было ни тени жалости. Пот стекал по его виску, оставляя светлую дорожку на его пыльном лице.
— Ну и рожа у тебя… разведчик… — Ощерился он, разглядывая шрамы от ожогов, изуродовавшие моё лицо. — Краше в гроб кладут. Откуда?
— В танке горел, — стиснув зубы, ответил я.
— Так ты определился, паря: ты разведчик, или танкист?
— На войне чего только не бывает, — криво усмехнулся я. — А верить или нет — тебе выбирать.
— Удобная сказка, — хмыкнул партизан. — Но не верю я тебе! — подытожил Хмурый, вновь поднимаясь на ноги. К стенке его надо, командир — и все дела. А на том свете разберутся — из наших он, или…
— И мне он тоже не нравится, командир, — тихо сказал еще один голос из темноты. — Не стоит ему доверять — тёмная у него душа!
Я замер. Это сказал не командир. Я прямо физически почувствовал взгляд говорящего. Оттуда, из темноты. Тяжелый, давящий. Он не говорил прямо, не называл вещей своими именами, но я понял: он меня «видит». Вернее, чувствует мою суть — то, что скрыто от других. И именно от него несло ладаном, от которого меня прямо выворачивало наизнанку.
— О! — Вскинулся Хмурый, — даже поп на моей стороне!
Вот оно что! Среди партизан имеется священник. Неужели это его вера так меня скрутила, что и не продохнуть?
— Не неси чушь, Федор! — отрезал командир, не оборачиваясь. — Душу тёмную он разглядел! Мы тут допрос ведем, а не исповедь у алтаря выслушиваем! И вообще, помнишь наш разговор насчет твоей веры? Не надо мне среди бойцов поповскую агитацию разводить!
— Я говорю, что чувствую, Павел Николаевич, — ответил тот же тихий голос спокойно. — Человек этот… опасен… — Больше священник не сказал ни слова. Но я ощутил, как его внимание усилилось. Словно невидимая петля затянулась на моей шее, и конец этой верёвки был у него в руке.
Я повернул голову, насколько позволяла затекшая шея. Позвонки хрустнули, боль прострелила спину. В тени, там, где свет фонаря едва доставал, стоял еще один человек. У него не было оружия. Он стоял спокойно, со сложенными на животе руками. Одет в гражданское. Потертая серая рубаха, темные брюки, заправленные в сапоги.
Да, именно от него и тянуло тем самым сладковатым и тягучий «запахом», который свалил меня с ног. Но это был не физический запах, никакого кадила в руках у попа не было. Но он явно исходил именно от него. От той «внутренней силы», которая исходила от священника буквально волнами.
Внутри меня опять что-то сжалось болезненно. Заблокированные меридианы заныли сильнее, меня замутило снова, а желудок свело спазмом. А священник шагнул ко мне. Теперь я смог его как следует рассмотреть: средних лет, борода «лопатой», темная с проседью, глаза глубокие, словно бездонные омуты.
Я почувствовал, что он смотрел на меня не как на обычного человека. Он смотрел внутрь меня, словно мог увидеть мою суть.
Я встретился с ним взглядом, и в этот момент я понял — он знает, кто я на самом деле, знает про магию, про темную силу, про мой проклятый дар. Для него я был сосудом, наполненным чем-то нечистым, чуждым тому Свету, который он был призван нести в мир.
— Откуда ты взялся такой? — спросил священник, присев рядом на корточки и положив руку мне на голову. Мягко. Без угрозы. Как на исповеди. — Тьма ходит с тобой рука об руку. Она внутри тебя. Я чувствую ее холод. Но вместе с тем в тебе я чувствую Свет… Словно в одном теле две противоположных сущности, две души…
Командир партизан нахмурился сильнее, между его бровей легла глубокая складка.
— Федор, ты чего? Ополоумел? Нам тут еще чертовщины не хватало.
— Я просто смотрю, командир, — перебил священник, не повышая голоса. — Человек этот… странный… Он не такой, как мы. В нем нет тепла.
— Все мы тут странные, — отрезал командир, и в голосе прозвучала сталь. — А ты, Фёдор, от греха подальше, лучше мне людей не мути! Я уже десять раз пожалел, что тебя на задание взял. Ты лучше молись там… про себя, чтобы удача была… А вслух больше ни-ни! Если бы я тебя хорошо не знал, тебя бы товарищ политрук уже… — Он не договорил, но даже я понял, что он хотел сказать.