— В полости, что я в тебе открыла. Это как кладовая. Ты можешь копить там отнятую у смерти силу. Убьёшь одного — хватит на ночь. Убьёшь двух в одну ночь — излишек отправится в лабаз, и ты сможешь воспользоваться им следующей ночью. Но правило нерушимо: на день ты всё равно вернёшься в своё прежнее состояние. Сила из лабаза тратится только во мраке ночи.
— Понятно, — кивнул я, уже мысленно переименовывая её «лабаз» в более привычное «резерв». — Значит, одна смерть — одна ночь. Две смерти — значит, еще можно сохранить в резерве на следующую ночь.
— Да, так и есть. И еще: та сила, которую ты поглотил сейчас, не развеется к завтрашней ночи. Это — мой тебе подарок, для того, чтобы ты нашел себе первую жертву. Но помни: не тяни слишком долго, а то протухнет и моя сила, аки стоячая вода.
— Сколько времени у меня есть?
— Не знаю, — пожала она плечами. — Но на несколько ночей её точно хватит. И не забудь обо мне, когда найдёшь Врата и Двуликого… Он явно затеял с тобой что-то занятное…
Горбатая фигура Изморы начала медленно таять, расплываясь в воздухе, как дым. Вскоре она исчезла окончательно, оставив меня наедине с тишиной палаты, запахом крови, смерти и новыми, невероятными ощущениями. Я лежал и смотрел на свои руки, утратившие свою прозрачность, сжимая и разжимая кулаки.
Где-то за стенами госпиталя грохотала война. Там было полно тех, кого можно было без угрызений совести отправить прямиком «в Навь», как выразилась старуха. Теперь у меня появилась цель и шанс, хоть как-то изменить собственное будущее.
«Ладно, Двуликий, — подумал я, глядя в потолок, — раз уж ты втянул меня в эту игру, придётся играть. Только еще посмотрим, по чьим правилам она пойдёт…»
Я медленно, будто боясь спугнуть удачу, приподнялся на своей отросшей руке. Она выдержала. Камень с души свалился. Я мог двигаться. Пусть это и «временные конечности» — но они слушались и были вполне работоспособными! Я снова был функционален, а значит — способен на многое!
Со скрипом пружин я опустил ноги с кровати и встал. Пол был холодным и шершавым под моими босыми стопами. Черт возьми, как же я соскучился по всем этим, вроде бы привычным ощущениям, на которые в обычной жизни и внимания-то не особо обращаешь.
Я сделал первый шаг, потом второй. Тело слушалось, хоть и двигалось чуть-чуть не так, как я привык. Но по-другому и быть не могло — оно же еще и чужое. Я подошел к ближайшему окну, занавешенному плотной тканью, и выглянул в узкую щель.
Ночь. Зарево пожаров на горизонте. Где-то вдалеке глухо ухало. Война шла на нашей территории. Надо бы узнать сегодняшнюю дату, ведь, если мне не изменяет память, вскоре немцы сломят оборону города и оккупируют Севастополь. Раненых надо срочно эвакуировать!
А вот я останусь, чтобы наполнить «дыханием жизни», отнятым у фрицев, свой «резерв». Их нужно убивать самому. Собственноручно. Чтобы в момент перехода души в Навь успеть вдохнуть, впитать, украсть эту силу. Но для начала нужно озаботиться оружием.
И, чёрт, я так и не спросил, можно ли стрелять в этих ублюдков, колоть и резать холодным оружием, либо откручивать головы голыми руками? Ладно, придётся поначалу поэкспериментировать…
И в это мгновение сонная волшба изморы внезапно развеялась. Гробовую тишину палаты разорвали стоны раненых. Глухие, прерывистые, полные боли. Кто-то резко закашлялся, кто-то бессвязно забормотал. За стенкой сразу же засуетились врачи и санитары, послышались торопливые шаги и возбужденные голоса.
Я в два прыжка оказался у своей кровати и буквально нырнул под грубое солдатское одеяло, натянув его до самого подбородка. Затем затаился, стараясь дышать ровно и глубоко, изображая сон. Хотя, все мои ухищрения — полная лажа, если кто-то из медперсонала, или соседей по палате внимательно на меня посмотрит. Спрятать вдруг отросшие руки и ноги под одеялом просто нереально.
Дверь с скрипом распахнулась, и в палату ворвались две санитарки с озабоченными лицами. Понимаю их недоумение — объяснить полную и одновременную «отключку» всего госпиталя никто из них был не в состоянии. Фельдшерицы засуетились вокруг тех, чью жизнь забрала себе старуха.
Меня их внимание пока не затронуло. Я лежал, не шевелясь, чувствуя, как под одеялом мои новоприобретённые руки начинают терять плотность. Рассвет близок. Ко мне медработники подошли лишь под утро, когда серый свет уже пробивался сквозь щели в занавесках.
Но никто из них даже не заметил ничего странного — мои руки и ноги уже исчезли к этому времени. На их месте снова были лишь культи. Словно и не было ничего. Ни старухи, ни дара, ни призрачных конечностей. Только леденящая «пустота» внутри, та самая «полость», напоминала о том, что все это не было бредом моего истерзанного сознания.