Глава 2
Небесная легкость, охватившая церковь эхом последнего «аминь», остро контрастировала с обрушившейся реальностью. Сокрушительной волной она окатила меня, неся неразборчивый шум сотен голосов, сливающийся в единый поток неуловимых эмоций. Незнакомые лица пестрели передо мной, гости поднялись со своих мест, сдержанно хлопая в ладони, посылая слова восхищения и приветственные фразы, принятые в обществе, где репутация ценилась превыше всего.
Я мало что знала о династии Борхес, но их присутствие особняком в дальнем конце собора кричало громче любых слов. Облаченные в дорогие черные костюмы, они грозовыми тучами нависли над моим новым статусом, и яростное желание отмотать пленку назад чувствовалось острее самых начищенных кинжалов. Борхес для всех оставались тайной за семью печатями, окутанной страхом и самыми жестокими слухами. Их бледные, лишенные жизни лица не выражали ни радости, ни гордости - в них отражалась вся сдержанность стен церкви, а глаза - одинаково темные - клубились холодностью мрамора под нашими ногами. Истории об их безжалостном восхождении к господству просачивались сквозь тени улиц, отдаваясь приглушенным эхом в переулках, в фарфоровых семейных сервизах и за полированными обеденными столами воскресным вечером, где в воздухе всегда витал слабый запах свежей крови.
Каталина Борхес тщательно поправила тяжелое золотое колье, дополняющее сдержанный вырез платья, и обвела меня взглядом, который с легкостью мог огранять бриллианты. Она не боялась быть пойманной, не пряталась в тени своего мужа и открыто демонстрировала эмоции, вспыхнувшие на бледном, благородном сердце. Я слегка приподняла подбородок, выдерживая давление ее взгляда, и распрямила плечи. Страх виделся мне неудобным шерстяным плащом: тяжелый, грубый, растирающий кожу до видимых царапин, но только мне решать, сколько еще неудобств он принесет, пока не отправится в коробку на чердаке. Теплые пальцы Ксавьера нежно коснулись моей спины, очерчивая крупные бусины жемчуга, и я инстинктивно расправила плечи. Подушечками он скользнул вдоль позвоночника и склонился ближе, обдавая теплым дыханием мою шею. Легкие ароматы кардамона, порошка и утонченной угрозы забились в мои легкие, затуманивая разум.
— Это наш день. Не позволяй моей матери себя задеть, la mia ribelle, - прошептал он мне на ухо.
От приятного тепла мурашки пробежали вдоль подбородка, но я отшатнулась, обращая свой гневный взгляд на своего мужа. Бровь Ксавьера изогнулась в немом вопросе, и я едва удержалась, чтобы не отступить.
— Никогда, - прошипела я сквозь стиснутые зубы, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы меня не услышали собравшиеся гости. - Никогда больше не произноси при мне итальянских слов.
Ксавьер встретил мой взгляд без капли смущения, удерживая так долго, что весь мир вокруг потерял свой яркий свет. Мысль о том, что теперь я навсегда связана с этой династией нерушимой клятвой, породила неконтролируемую дрожь в напряженном теле. Я подавила ее быстрее, чем кто-то успел заметить.
— Это лишь ласковое обращение, - шепот преисполнился предупреждением, его пальцы с притворной нежностью очерчивали край моего локтя, обжигая плотоядным пламенем даже сквозь дорогую ткань.
Рука с букетом безвольно опустилась, подсохшие лепестки настойчиво цеплялись за кружево платья, и длинными ногтями я то и дело задевала сочные стебли. Стараясь не прикусывать от волнения губы, я настороженно осматривала незнакомые лица в поисках проблеска надежды или утешающего присутствия. Но все, что осталось здесь для меня: холодные, расчетливые взгляды, лишенные сочувствия и насквозь пропитанные осуждением выбора, который мне никто не предоставил. На собственной свадьбе я чувствовала себя так, словно стояла в зале суда, и вердикт был «виновна». Взгляд Ксавьера тоже был среди них: неподвижный, оценивающий, не выражающий никаких человеческих чувств. Был ли он человеком в привычном понимании? Или Семья отбирает сущность вместе с душой на ритуале посвящения?