Отца - единственного в этом мире, кто поддерживал счастье в моей душе - нигде не было видно. Что, если довести свою дочь до алтаря - это единственное, что ему позволили? Возможно, его заставили подчиниться, подкупили или угрожали? При мысли об этом сердце болезненно сжалось и горький комок страха подкатил к горлу. Я запрокинула голову, будто в стеклянном потолке все это время скрывалось спасение, и на краткое мгновение, которое принадлежало лишь мне одной, я позабыла обо всем вокруг, утопая в красоте золотисто-серого неба и свободе, что он олицетворял. Звуки растворились на задворках сознания, забирая с собой всю боль и страх, что нес каждый человек на этой сцене великого представления, и лучи солнца, затаившиеся за облаками, наконец скользнули по моему бледному лицу. Но иллюзия рассыпалась пеплом, поднятым в воздух резкими порывами непокорных северных ветров.
— Улыбнись, Леонора, - голос Ксавьера вернул меня в реальность. - Не показывай им свою слабость.
Вежливое напоминание о манерах, которые теперь казались мне такими ничтожными и совсем неуместными. Обведя пальцем нежные бутоны, все еще хранившие жизнь, я вернула губам легкую, вежливую улыбку. Эта улыбка не имела ничего общего со страхом, что тлел в моей душе, она была моим вечным спутником, рефлекторной реакцией на неопределенности в жизни. Я помню, как впервые заметила у себя эту улыбку. Как и все дети я училась ездить на велосипеде без тренировочных колес. Как и все дети я в кровь разодрала колени, но, взглянув на своих встревоженных родителей, я улыбнулась, заверяя, что в порядке. Та же улыбка вернулась, когда я обожглась о газовую плиту, пытаясь приготовить блинчики. Боль была невыносимой, но я улыбнулась, посмеиваясь над собственной неуклюжестью. Годы спустя - в день похорон мамы - на моем лице снова появилась эта улыбка. Я улыбалась своему отцу, своим друзьям, знакомым, которые приходили выразить соболезнования. Улыбалась, потому что это помогало скрыть глубокую, раздирающую на части боль внутри моего сердца.
И сейчас, стоя рядом с главой мафиозного клана, я снова улыбнулась. Но совсем не по его просьбе. Ирония происходящего осознанием сплеталась внутри: мы оба стояли в доме Божьем и вступали в союз, который больше походил на кровавый альянс, чем на священные узы. Не уверена, как долго смогу продолжать в том же духе, как долго смогу притворяться, что счастлива, что у меня все под контролем. Но пока я буду держаться за эту улыбку, за эту родную, успокаивающую маску, которая может скрыть меня от ударов внешнего мира. Ладонь Ксавьера скользнула вдоль моей спины, опускаясь на талию и легко подталкивая вперед. Еще один безмолвный приказ держаться прямо, быть воплощением грации и самообладания, которых от меня ожидали. Это прикосновение стало ярким напоминанием о мире, на пороге которого застыла моя душа. Мире, где власть можно легко удерживать за горло безумной хваткой, где любовь превращалась в разменную монету в стратегической игре, а верность покупалась и продавалась.
Клетка из холодного камня и сверкающего металла сжималась с каждым ударом моего сердца, но я запретила переживаниям затащить под землю мою мечущуюся волю. Вместо этого я сосредоточилась на каждом проделанном шаге, с каждым ударом каблуков преодолевая трудности семьи Пембертон, и платиновая петля все сильнее царапала палец длинными, начищенными до блеска когтями. Я наполнила легкие теплым, жгучим ароматом нагретых специй, смешавшихся с буйством женских духов, и сердце подскочило в груди, болезненно ударяясь о ребра. Букет выскользнул из моих дрожащих рук, осыпаясь каскадом лепестков по скользкому мрамору. От неожиданности я ахнула, магнитом притягивая к себе всю колкость людских глаз, собравшихся по обеим сторонам от узкого прохода. Ксавьер протянул мне руку, переплетая наши пальцы в немом предупреждении. Я потянулась букету как раз в тот момент, когда волнительный взгляд был перехвачен молодой женщиной в третьем ряду. Миловидная внешность не была мне знакома, но ее глаза, полные странной смеси жалости и зависти, отозвались глубоким узнаванием: эта женщина отлично понимала, какой вес имеет союз с таким мужчиной, как Ксавьер Борхес.
Подхватив букет, я ускорила шаг. Женщинам моего нового статуса не полагалось перемещаться с такой скоростью, выдавая свои эмоции ударами каблуков и сорванным дыханием, но неужели хоть один человек в этом мире способен измениться по щелчку чужих пальцев? Массивные двери собора мании к себе теплыми переливами осеннего солнца, и нарастающий вокруг шепот цепями переплетался у моих ног, словно умоляя остановится, вспомнить, занять место рядом с мужем. Нога в туфле нежного бежевого цвета коснулась первой ступеньки, ведущей к выходу, и удивительный мир тихой свободы позвал меня сотней сладких голосов. Ароматы самых смелых желаний смешивались с бодрящим прелым воздухом, подстегивая бешено колотящееся сердце. Не сбавляя шаг, я бросилась вниз по лестнице, молясь, чтобы это не выглядело позорным побегом с самой долгожданной свадьбы Америки, ведь тогда весь мой план - все надежды моей хрупкой семьи - разобьются о ненависть нерушимой династии, лишившей власти саму преисподнюю.