Слепящие вспышки фотокамер обрушились на меня снежной бурей, и я отступила на шаг, закрывая ладонями глаза. Толпа журналистов и фотографов, жаждущих заполучить пикантные подробности ценой собственной жизни, приближались неприступной стеной, заслоняя от меня спасительный блеск фар угольного седана. Стаей голодных волков газетчики разрастались, пронзая вспышками каждый сантиметр моего тела. Я прикрыла глаза ладонью в тщетных попытках справиться с внезапными ударами света. Вопросы сыпались со всех сторон, пронизанные шквалом нелепых обвинений и изощренный оскорблений, так умело припудренные сахаром с маркировкой «расспросы». Мое тело, обученное грации в напряженных ситуациях, отозвалось пробудившимися инстинктами. Я скрыла свои глаза вуалью и попыталась протиснуться сквозь толпу, но человеческая настойчивость размыла границы приличий.
«Миссис Борхес, Вы сожалеете о своем решении?» - крикнул один из журналистов, перекрывая шум и проталкивая крошечный микрофон прямо к моему лицу. «Безопасность Вашей семьи стоит Вашего достоинства?» - выкрикнула другая, и голос ее утонул в сторонних насмешливых фырканьях. «Какова Ваша роль в клане Борхес?» - спросил чей-то голос, в то время, как другой язвительно перекричал: «Сколько он за тебя заплатил?». Вопросы сыпались градом пошлостей, каждый следующий из которых был назойливей предыдущего, но я не отрывала взгляда от черного лимузина, что мог стать моей единственной защитой в эту долгую ночь. Жгучие, непрошеные слезы обожгли глаза, я зажмурилась, чувствуя, как каблуки предательски спотыкаются о неровную каменную поверхность. Отступив, я почувствовала кожей ледяной холод ближайшей статуи, теперь кажущейся мне спасительным кругом в выходящим из-под контроля мире. Судорожное дыхание обжигало пересохшие губы, песком оседая в горле, вопросы становились все громче, все нахальнее и откровеннее, и каждый из них наточенным до идеальной гладкости лезвием зарывался под кожу, оставляя глубокие, сочащиеся болью раны.
«Что вы скажете семьям жертв клана Борхес?» - взревел один из журналистов, и неприкрытое обвинение отдавалось в каждом звуке его голоса. Затворы фотоаппаратов оглушительней раскатов грома раздавались со всех сторон, запечатлевая в вечной памяти каждый момент моего унижения. Щеки вспыхнули от гнева и отчаяния, мощеная лестница становилась все уже с каждым ударом моего сердца, мелькающие лица - все ближе, и паника, зародившаяся в глубинах моей души рвалась на волю, угрожая задушить. Но сквозь разрастающийся хаос из света, голосов и шума встрепенувшихся улиц я расслышала новый, ни на что непохожий звук, но который теперь я ни с чем не смогу перепутать: тяжелые шаги приближались в мою сторону. Свежий воздух внезапной лавиной ударил в лицо, раскрывая легкие, и я распахнула глаза, замечая перед собой дышащую гневом фигуру Ксавьера. Его пристальный взгляд скользнул по толпе репортеров, и мое сердце содрогнулось в робкой надежде. Возможно, он наконец поймет всю тяжесть своих действий? Почувствует страх, что порождало его имя в этом городе? Но гнев Ксавьера был направлен на невидимого врага, скрывающегося в мечущейся толпе и посмевшего омрачить день его триумфа. Силуэт широких плеч, скрытых под плотной гладкой тканью пиджака, отбросил тень на сотни камер, и пыл, с которым наступали журналисты, по мановению руки превратился в едва тлеющие угли. Казалось, сама земля содрогнулась в ужасе от присутствия древних сил, следовавших по пятам за кланом Борхес. Ксавьер не пытался скрыть своего презрения к стервятникам, окружившим нас со всех сторон. Его глаза, теперь абсолютно темнее вод мирного океана, осматривались вокруг, заставляя каждого выдержать натиск ненависти. Журналисты едва успевали перехватить свои тяжелые камеры, качая головами в невнятном ропоте и спеша отказаться от собственных слов. Не оставляющая шансов высвободиться рука обхватила мою талию, одаривая обманчивым теплом супружеской ласки, так остро контрастирующей с холодом в его напряженном теле. Хватка даже сквозь плотные линии корсета чувствовалась крепкой, собственнической, но последовавшее за этим чувство защищенности обдало влажным, согревающим дыханием мой страх.