– Нет, не надо, – ответила Света. – В другой раз, милый, хорошо?
Она поцеловала его в щеку, улыбнулась Маше и вышла.
– Даже после смерти, – пробормотал Абросимов, – даже после смерти он ее не отпускает. – И тут словно только заметил Машу: – Ой, извини, я что-то много выпил сегодня. Я, пожалуй, минут через десять тоже пойду.
– Я понимаю, – сказала Маша и повторила вслед за Светой: – С меня хватит.
– Хочешь, пойдем вместе, выпьем где-нибудь кофе.
– Давай, – кивнула Маша, – пойдем, выпьем где-нибудь кофе.
15
Сидели в "Александрии" на Цветном, пили кофе, пытались говорить о чем-нибудь нейтральном, забыть чудовищные похороны. Маше одинаково неприятно было вспоминать толпу стариков, отвратительных в своем изгойстве, и самоуверенных богатых яппи, которые с презрением смотрят на людей, ограбленных тем же государство, что позволило им самим подняться. В Израиле все-таки проще: там даже получая много денег никогда не чувствуешь, что разбогател за счет ограбленных соотечественников.
– Анекдоты возвращаются, – говорил тем временем Вадим. – Долгое время в России не было анекдотов. Реально, как только началась гласность, кончились анекдоты, потому что сама реальность менялась так быстро, что не поспеть. А потом появились анекдоты про "новых русских", и все снова завертелось.
– А про Ельцина есть анекдоты? – спросила Маша.
– Конечно, – сказал Вадим. – Отлично помню, первый появился году в 96-м. Приходит к Ельцину старушка, говорит: "Подайте, Борис Николаевич!", а он отвечает: "Как я тебе подам, у меня же ни мячика, ни ракетки нет!". Его стали рассказывать, как раз когда Ельцин начал болеть, и я сразу понял, что вот оно, случилось: он превратился в Брежнева – больной, впадающий в маразм, герой анекдотов, глава великой державы.
Сегодня Абросимов был еще словоохотливее – то ли потому, что не было Дениса, то ли просто пытался забыть поминки.
– Мы стоим на пороге нового застоя, – говорил он, – так что самое интересное ты пропустила. Застой – это очень хорошо, это комфортное, приятное время. Денис прав в одном: все эти старики должны уйти, уехать в деревни, умереть своей смертью в конце концов, короче – самоустраниться. Как раз для того, чтобы к их детям вернулось звездное время их собственного поколения – семидесятые годы, когда можно было ничего не делать на работе, выпивать с друзьями и ругать власть. Мы теперь сидим не на кухнях, а в кафе, до власти нам нет дела, но ощущение стабильности – поверь, оно возвращается.
– А сколько людей в России могут себе это позволить? – спросила Маша.
– В России – не знаю, – ответил Абросимов, – а в Москве – все, кто захотят. Я имею в виду, конечно, молодых. Сейчас тот, кто хочет работать, без денег не останется. Ты посмотри, вот Света Мещерякова – она вообще приехала из Бреста, в Москве появилась в 17 лет, ни знакомств, ни связей, ни образования. А посмотри сейчас? А если уж тут родился – то возможностей столько, что глаза разбегаются. Главное, мы проскочили девяностые, когда запросто могли убить. Теперь все очень просто: работаешь, получаешь деньги, тратишь и счастливо живешь до самой смерти. Это был просто переходный период, а теперь все наладилось.
Они взяли еще по чашке кофе, Вадим нахваливал горько-пряный вкус Гватемала Антигуа.
– Ты знаешь, – сказала Маша, – я много где пила кофе, но только в Москве люди считают своим долгом разбираться в сортах. Обычно все просто заказывают "капуччино" или там "эспрессо", а вот объяснять, что Де Бальзак жирный, но не горький, а Монсун Малабар сушится на ветру – да никогда!
– Кто тебе сказал, что Де Бальзак жирный? Не бывает жирного кофе! Это просто кофе сильной обжарки, зернышки лоснятся, потому что масла выходят на поверхность. А на вкус кофе жирным не бывает.
– Хорошо, – согласилась Маша, – не бывает. Я об этом и говорю: кто бы в Праге или у нас в Израиле стал спорить о том, что значит "жирный" кофе?
– Мы просто научились ценить простые радости жизни, – ответил Вадим. – Знаешь, что главный символ нашей эпохи? Шестисотый мерседес? Интернет? Карточка VISA? Нет, нет и нет! Символ нашей эпохи – электрическая зубная щетка. Это не предмет роскоши, не необходимый предмет и не предмет, облегчающий жизнь. Это – комфорт в чистом виде. Излишество, вещь, которую не будешь покупать себе сам. Мне, например, ее подарила Аля Исаченко.
– А у меня нет электрической зубной щетки, – сказала Маша.
– Я тебе подарю, – сказал Вадим. – Это как барака, божественная благодать, которую надо передавать другим людям.
Маша смутно помнила, что такое барака и спросила:
– Разве у суфиев есть электрические зубные щетки?
– Не знаю, – ответил Абросимов. – Из всех моих знакомых на суфия больше всего похожа Света. У нее щетка есть. Я ей подарил. А ты, когда спрашиваешь про зубную щетку и суфиев, находишься в плену у стереотипа. Суфий или там настоящий буддист обязательно живет в горном монастыре, ходит по дорогам в рубище и все такое прочее. На самом деле настоящий буддист знает, что сансара и нирвана – тождественны. То есть нет разницы – в монастыре, в рубище или в костюме от "Бриони" на новом "саабе". Главное – настоящий святой должен испытывать благодать и радость жизни.
– Матать эль, – сказала Маша, – это на иврите.
– Ну, я же не антисемит, – снисходительно кивнул Абросимов. – У евреев тоже богатая мистическая традиция. Хасиды. Народ книги, опять-таки. Не все же анекдоты про них рассказывать. Про вас, то есть.
Маша уже привыкла к этим выпадам и лишь кивнула: мол, хорошо, отметился, давай дальше про интересное.
– Так вот, анекдоты, – сказал он, – с комментариями. Лучший в моей коллекции такой. Плывет по морю роскошный корабль, лайнер, все танцуют, играет музыка, выходит капитан и говорит: "У меня две новости – хорошая и плохая. С какой начать?". Ну, все, разумеется, кричат "с хорошей". Капитан раздувает грудь и торжественно объявляет: "Мы получили тринадцать "Оскаров"
Маша засмеялась. Она знала в Израиле девочку, которая посмотрела "Титаник" тринадцать раз, по числу золотых статуэток. Правда, это случайно вышло, но все равно.
– А какой комментарий? – спросила она.
– А какая вторая новость? – спросил Абросимов.
– Ну, про айсберг, – сказала Маша.
– Нет. Плохая новость – что нас всех не существует. Мы все – только в кино.
– Круто, – сказала Маша и подумала, что Марику понравилась бы эта шутка. Марику вообще понравилось бы в Москве, если б он доехал сюда.
– Это Света придумала, – сказал Абросимов. – По-моему – гениально.
Он замолчал, глядя, как его пальцы, словно чужие, ломают зубочистку за зубочисткой.
– Наверное, это большая удача, – сказал он наконец, – что мы встретились. Я понимаю, что это – огромное счастье. Ни с чем не сравнимое. Она совсем, совсем другая. Не такая, как все, кого я встречал. Ты сама видишь, она феноменально, фантастически одаренная. Все эти ее игры, эта викка, оно все наносное, потому что… ну, просто бывают люди, через которых Бог с нами говорит. И я чувствую, что Он обращается ко мне, но не понимаю, что хочет сказать. Чувствуешь себя дураком, и это как-то очень тяжело, ты же видишь, я даже не в силах уже скрывать. Мне было так хорошо эти годы, у меня все было – деньги, работа, друзья, девушки на потрахаться и девушки на поговорить. Все так прекрасно начиналось, ты не поверишь. Кто бы мог подумать, что кончится так позорно, так стыдно.
– Ну, это же с каждым может случиться, – сказала Маша. – Чего тут стыдного?
– Стыдно, стыдно, – с какой-то злостью повторил Абросимов. – Я же взрослый человек, я же умею управлять своей жизнью, не подросток пятнадцати лет, с первой любовью и гормоном в крове. Попробовали – не получилось, попытались – не срослось, разбежались, остались друзьями, все хорошо. Все же так хорошо: работа, друзья, деньги, почему же, почему так чудовищно плохо, а?