— А папа прибавилъ: „Глаша изъ бѣды въ силахъ выбраться“. Это мнѣ Таня повторила. Ну, вотъ! Большей бѣды быть не можетъ, какъ наши двѣ бѣды: мама — экономка, Вѣра — модная барышня. При нашихъ-то деньгахъ! Онѣ вдвоемъ могутъ постараться и разорятъ и большое состояніе, дай имъ только волю.
Глаша засмѣялась, но уже безъ досады. Мысль, что она сама можетъ хотя отчасти измѣнить денежное положеніе семейства, льстила ея самолюбію, но Сережѣ не понравились ни тонъ ея ни слова ея. Его задѣли за сердце и ея шутки и ея смѣхъ, но на этотъ разъ онъ почелъ лучшимъ смолчать. Онъ понялъ, что Глаша входитъ на хорошую дорогу и не хотѣлъ отталкивать отъ себя сестру, безпрестанно осуждая ее. Уже нѣсколько разъ и Таня и Соня просили его быть ласковѣе съ Глашей, увѣряя его, что она сдѣлалась податливѣе и добрѣе. Онъ сказалъ сестрѣ, что пойдетъ по магазинамъ просить заказовъ на столики, вѣера, ширмы и прочія работы въ томъ же родѣ, и самъ принялъ намѣреніе найти уроки за какую бы то плату ни было.
Ящикъ съ компартиментами, заказанный Серафимой Павловной и стоившій двадцать пять руб. сер., былъ готовъ, хотя и не у Шмита, что отъ нея благоразумно скрыли. Сама она взяла карету и отправилась закупать провизію, при чемъ накупила закусокъ самыхъ разнообразныхъ, фруктовъ самыхъ лучшихъ и истратила пятьдесятъ рублей. Все это она съ удовольствіемъ привезла домой, разложила, разсортировала и наполнила свой ящикъ съ компартиментами. Закуски приказала отнести на погребъ, такъ же какъ и фрукты, а ключъ отъ ящика и отъ буфета надѣла на изящный серебряный крючокъ, съ дворянской короной, и засунула этотъ крючокъ за поясъ, застегнутый новомодной пряжкой. Такимъ образомъ, начиная хозяйничать, Серафима Павловна истратила въ однѣ сутки безъ малаго сто цѣлковыхъ.
— Вѣра, Вѣра! воскликнула Серафима Павловна: — дочь, гляди, хорошъ ли крючокъ, для часовъ или для ключей — это все равно. Я надѣла ключи, такъ какъ я теперь ваша экономка.
— Хорошъ, очень хорошъ, но пряжка еще лучше. Я ея у васъ прежде не видала. Вы купили?
— Да, купила?
— У кого?
— У Дарзанса! Развѣ можно у другихъ найти что-нибудь лучше и изящнѣе.
— А дорого?
— О, нѣтъ, бездѣлица; конечно, относительно. Посмотри, вѣдь пряжка рококо.
— Но, что вы заплатили?
— Угадай.
— Цѣлковыхъ не меньше десяти.
— Пожалуйста, купи такую за десять цѣлковыхъ, тогда я тебѣ подарю ее! Десять! Дешево цѣнишь! Я дала пятнадцать — и это недорого!
— Сережа бы ахнулъ, — сказала Вѣра.
— И пусть ахаетъ. Онъ мнѣ не указчикъ.
— Хотя имѣетъ на это поползновеніе.
— Пусть. Это мнѣ все равно. Бѣдный Сережа, вѣдь онъ все безпокоится изъ-за насъ, изъ-за меня, чтобы потомъ не было затрудненій, — прибавила она, одумавшись.
— А развѣ ихъ ужъ нѣтъ?
— Конечно, есть, но сносныя.
Серафима Павловна принялась хозяйничать съ необыкновеннымъ рвеніемъ; она требовала, чтобы, кухарка, забираясь, уносила сухую провизію не въ бумагѣ, а въ красивой мискѣ или на блюдѣ; она методически приказала при себѣ разставить въ буфетѣ хрусталь и фарфоръ; даже простые стаканы и рюмки стали въ струнку, какъ фронтъ солдатъ; она сложила не только салфетки, но и кухонныя полотенца въ равномѣрныя кучки, а хлѣбъ и булки положила въ небольшія корзинки. Она не позволяла никому дотронуться до ящика съ компартиментами, почему Глаша назвала его неприкосновеннымъ; едва ли не всякая макаронка знала свое мѣсто, и всякое зернышко перловой крупы лежало чинно и рядышкомъ съ своими подругами-зернами. Лукавая кухарка повиновалась всѣмъ прихотямъ барыни безпрекословно, но увеличивала свои заборы и свои расходы на рынкѣ до размѣровъ хищенія. Всякій день Серафима Павловна тщательно подводила итогъ и, сохрани Боже, если была ошибка хотя въ одной копейкѣ, она приходила въ ужасъ и строго выговаривала; но на что, но куда истрачены деньги, ей не всходило даже на умъ спросить, тѣмъ меньше — провѣрить.
Прошло двѣ недѣли слишкомъ.
— Мама премило играетъ въ экономку, — говорила Глаша, — но я жду конца. Когда проиграется — броситъ.
— Сережа, — сказала однажды посдѣ вечерняго чая Серафима Павловна, — завтра утромъ, прежде чѣмъ итти въ университетъ, принеси мнѣ денегъ. У меня, милый, все въ порядкѣ, посмотрѣть любо. Каждая копейка записана, итогъ подведенъ. Деньги вышли, и все вѣрно, копейка въ копейку — сочтено!
Сережа сказалъ: „хорошо, мама“, и вышелъ изъ комнаты.
Онъ былъ не столько озадаченъ, сколько смущенъ. Сердце его билось, страхъ, помимо его воли, охватилъ его; онъ сѣлъ къ столу и подперъ пылавшую голову холодными, какъ лёдъ, руками. Долго ли сидѣлъ онъ такъ, онъ сказать не могъ, хотя всегда помнилъ эти тяжкія минуты и не разъ вспоминалъ о нихъ впослѣдствіи. Кто-то положилъ ему руку на плечо, онъ очнулся, передъ нимъ стояла Глаша.