— Поиграли, — сказала она, — и будетъ! Я это все предвидѣла. Марѳа торжествуетъ; мама истратила вдвое противъ нея; кухарка скоро построитъ себѣ избу въ деревнѣ на наши деньги.
— Ахъ, полно, Глаша! и такъ тошно, а ты съ своими шутками и такими непріятными.
— Что жъ, что шутки! не плакать же, — надо дѣло дѣлать!
— Но какъ? воскликнулъ Сережа, — огорчить maman, сказать ей, но она не пойметъ, что такъ не хозяйничаютъ. Гдѣ же ей! Она не можетъ ходить въ кухню! Да мы и не могли бы желать этого. Чтò я скажу ей?
— Ничего говорить не надо, — сказала Глаша, — надо ей дать немного денегъ, а я возьму все хозяйство на себя, не объясняя ничего. Когда кухарка придетъ забираться, я возьму ключи у maman, которой все это до смерти прискучило, и выдамъ, что надо; когда кухарка подастъ расходъ, я сосчитаю и учту; когда же мама заказываетъ дорогія блюда, пусть для нея ихъ и дѣлаютъ. Мы будемъ ѣсть другое, что теперь намъ по средствамъ.
— Но при такомъ ходѣ дѣла боюсь я, что ни кухарка ни Марѳа у насъ не останутся, — сказалъ Сережа.
— Скатертью дорога! сказала Глаша.
— Но, чтò скажетъ мама?
— Она, безъ сомнѣнія, скажетъ очень много, пожалуй, поплачетъ, но это надо перенесть и постараться, чтобы она забыла о Марѳѣ.
— Это очень трудно.
— Не легко, но можно. Чего я по хозяйству не знаю, я спрошу у няни, Дарьи Дмитріевны, а по туалету — у Зинаиды Львовны. Она говорила при мнѣ, что все сдѣлать умѣетъ. Я могу выучиться. Зинаида Львовна, быть можетъ, не безъ намѣренія, разсказывала при насъ о своей бѣдности и какъ, живя у гордаго отца, безъ гроша денегъ, у разореннаго князя, все сама себѣ шила и носила ситцевыя платья. Вѣра могла бы, — у ней талантъ къ этому, но она ни за что не захочетъ. Ктò и чтò можетъ ее образумить! она твердитъ свое: мнѣ надо, я не хочу такъ жить, какъ теперь! Я попытаюсь хотя утренніе чепцы выучиться дѣлать, чтобы всего не покупать. Будешь учиться, когда остался у насъ едва кусокъ хлѣба.
— Глаша, это не такъ. Если бы мы были благоразумны и забыли о Знаменскомъ, у насъ остались бы еще хорошія средства. Я гляжу, какъ живутъ съ семьями многіе мои товарищи, гдѣ всякій знаетъ свое дѣло, и вездѣ порядокъ: они живутъ лучше, а имѣютъ доходовъ меньше нашего. У насъ же всѣ тратятъ безъ пути.
— Не я, — сказала Глаша, — я давно позыбыла о всякомъ знакомствѣ съ рублями. Сами гривенники заглядываютъ ошибкой въ мой кошелекъ и тотчасъ изъ него вылетаютъ, будто ошпаренные.
Сережа не отвѣчалъ на натянутыя шутки Глаши и вышелъ изъ дому, но не пошелъ въ университетъ, а прямо къ Ракитинымъ. Итти туда ему было тяжелѣе, чѣмъ пахать землю или мостить мостовую. Если бы онъ могъ заработать лишній рубль, онъ бы не испугался работы, но въ томъ-то и была бѣда, что работы не находилось. Онъ вошелъ въ палаты Ракитина, по малиновому бархатному ковру, по мраморной лѣстницѣ, и отворилъ дверь въ залу, намѣреваясь оттуда пройти въ кабинетъ хозяина, но вдругъ остановился.
Изъ кабинета раздавался громкій и раздражительный голосъ Ракитина.
— Я даю тебѣ мое слово, что ты отъ меня не получишь ни копейки больше. Вчера я заплатилъ все сполна, все, о чемъ зналъ, но если есть еще долги, признавайся сейчасъ, ибо впредь я не заплачу ни гроша.
— Но, папа, у меня денегъ нехватаетъ; при моемъ положеніи я не могу тратить такъ мало. Мое жалованье ничтожно.
— Какое положеніе? воскликнулъ Ракитинъ запальчиво. — Какое? Я желаю знать!
— Я сынъ милліонера и могу потягаться съ любымъ вельможей и аристократомъ. У нихъ имя, у меня деньги, по-моему это лучше и важнѣе. Но при деньгахъ необходима и затрата.
— Во-первыхъ, деньги не твои, а мои, и нажиты моимъ трудомъ; во-вторыхъ, въ твои лѣта…
— Что жъ? Я — совершеннолѣтній, могу позволить себѣ всѣ удовольствія, а они стоятъ дорого. Катанья, ужины, театры — все обрывается на мнѣ. Поѣдемъ въ складчину, а заплачу я, да еще норовятъ взять взаймы и берутъ — сказалъ Анатоль гордо и негодуя.
— Это показываетъ, съ какими ты людьми сошелся. Стало-быть, это — стадо негодяевъ и тунеядцевъ. Притомъ тебѣ надо учиться, а не пропадать по цѣлымъ вечерамъ въ очень плохомъ обществѣ.
— Да я учусь, но не могу же я жить безъ удовольствій! Я привыкъ къ нимъ и въ деревнѣ, и ты самъ говорилъ, что желаешь, чтобы я веселился. Я былъ воспитанъ въ роскоши и съ твоими доходами…
— Я не хочу давать тебѣ больше, чѣмъ назначилъ, — я даю довольно.
— Стало-быть это твой капризъ.