— Не смѣйтесь, — отвѣчалъ Сережа, котораго шутка Вознесенскаго затронула и который подавилъ въ себѣ горькое чувство и смирилъ гордость свою, насколько хватило его силы, — я въ очень трудномъ положеніи, мнѣ надо заработать денегъ.
Вознесенскій взглянулъ на него съ удивленіемъ и сказалъ смѣясь.
— Барская фантазія, право! Продулись въ карты что ли? Пожалуй, еще на честное слово? Бываетъ!
— Я въ карты не играю, — сказалъ Сережа холодно, — а прошу, такъ какъ у васъ много знакомыхъ, нѣтъ ли кого, кому надо составить лекцію, нѣтъ ли перевода, или, наконецъ, написать сочиненіе для кого-нибудь.
— Для лѣнивца-богача… нѣтъ, сію минуту ничего подобнаго нѣтъ, да если бъ и было, то я лучше порекомендовалъ бы своихъ товарищей, которые живутъ, перебиваясь, частенько голодаютъ, а другіе, голодая сами, старую мать кормятъ. А вы, батенька, и такіе, какъ вы, съ жиру бѣсятся. А вотъ это что?
И Вознесенскій приподнялъ тяжелую золотую цѣпочку, на которой были засунуты за мундиръ часы Сережи. То былъ брегетъ, принадлежавшій его покойному отцу и съ которымъ онъ не разставался.
— Часы, — отвѣчалъ Сережа кротко и гордо, и они разошлись очень недовольные другъ другомъ, разошлись почти враждебно.
— Что ты это? Теменъ какъ осенняя ночь, и сердитъ, какъ барбосъ на цѣпи, — сказалъ Сережѣ очень элегантно одѣтый студентъ, красивый собою, шедшій съ другимъ, неуклюжимъ толстякомъ, съ добрѣйшей физіономіей. То были два друга: двое богатыхъ и знатныхъ молодыхъ людей изъ московскаго большого свѣта: Новинскій и Томскій.
— Мнѣ не до шутокъ, — сказалъ Сережа сквозь зубы.
— Да что съ тобой? спросилъ добрякъ Томскій.
— Объ этомъ говорить здѣсь некогда, — отвѣчалъ Сережа и пошелъ дальше; но вдругъ въ памяти его прозвучали слова Сони: „Спросите у богатыхъ товарищей, нѣтъ ли уроковъ и не стыдитесь, — стыдиться нечего“. Сережа вернулся и подошелъ къ Томскому.
— Можетъ-быть, — сказалъ онъ ему, отводя его въ сторону, — ты можешь помочь мнѣ. Мнѣ надо денегъ.
Красныя пятна выступили на лицѣ Сережи.
— Могу подѣлиться, — отвѣчалъ Томскій, — только бездѣлицей. Отецъ не даетъ мнѣ много денегъ; онъ разсчетливъ. Рублей двадцать, тридцать я могу ссудить. Приходи къ намъ вечеромъ.
— Нѣтъ, не то, — сказалъ Сережа, — я не хочу занимать: не знаю, когда отдамъ. Я ищу переводовъ, составленія лекцій… уроковъ… словомъ работы. Я труда не боюсь, а возьму, что дадутъ.
Томскій посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.
— Какъ? Что съ тобой случилось? Развѣ ты задолжалъ или…
— У меня дома нѣтъ денегъ: мы разорены; если можешь, постарайся и доставь мнѣ работу.
Томскій задумался. Сережа ждалъ отвѣта, едва переводя духъ.
— Да, — сказалъ наконецъ Томскій, — я думаю, что могу доставить тебѣ уроки и довольно выгодные. Я пойду сейчасъ въ домъ моихъ друзей и узнаю, не пригласили ли они кого другого. Они искали преподавателя русской исторіи и русской литературы. Люди богатые, заплатятъ хорошо.
— Пожалуйста, это будетъ большое одолженіе.
— Полно, это пустяки, очень радъ, что могу служить. И домъ пріятный, познакомишься; у нихъ всегда весело, они много принимаютъ, отличные люди.
— Мнѣ не надо знакомства, — сказалъ Сережа. — Еще условіе: я не хочу, чтобы мать моя узнала. Она никогда не согласится, чтобы я давалъ уроки. Я не раздѣляю въ этомъ отношеніи ея мнѣній, но она считаетъ, что Боръ-Раменскому…
— Ну да, сыну адмирала, севастопольскаго героя… но развѣ нѣтъ пенсіи?
— Есть, но мать привыкла… иначе… и не умѣетъ.
— Бываетъ, — сказалъ Томскій спокойно. — Вечеромъ я узнаю, но ужъ извини, я называть тебя не стану, не люблю я лжи, хотя и невинной; не хочу ввести въ домъ человѣка подъ чужимъ именемъ, этого я не могу. Я тебя назову моимъ товарищемъ Сережей, а скажу, что ты придешь утромъ. Назови себя самъ, какъ знаешь.
— Я назовусь Знаменскимъ. Знаменское — наше имѣніе, его ужъ продали. Я уподоблюсь тѣмъ средневѣковымъ рыцарямъ, которые присоединяли къ своему имени имя своего замка, только замка у меня нѣтъ, а имѣнія я лишился.
Сережа улыбнулся, но невесело, пожалъ руку пріятеля и медленно пошелъ домой.
— Что этому сказочному принцу надо было отъ тебя? спросилъ Новинскій у Томскаго.
— Отчего принцу?… протянулъ Томскій.
— А какъ же: бѣлокуръ, какъ Фебъ, красивъ лицомъ, какъ селадонъ, и изященъ, какъ принцъ крови, — отвѣчалъ Новинскій смѣясь. — Пусти его въ свѣтъ, успѣхъ будетъ блистательный! Ручаюсь!
— Онъ никуда не ѣздитъ. Его мать убита горемъ. Потеряли они отца и разорены до тла.