Новинскій свистнулъ.
— Вотъ оно что! сказалъ онъ.
А между тѣмъ Сережа подходилъ къ своей квартирѣ и думалъ:
„Быть можетъ, деньги будутъ… быть можетъ! Но сію минуту что я скажу мама? Если Ракитинъ не пришлетъ денегъ дня два — что дѣлать? продать?… что? эти часы… я не продамъ ихъ ни за что! Заложить, да, заложить. А теперь что сказать? Пойду посовѣтуюсь съ Глашей, она практична, придумаетъ.“
— Милая, — сказалъ онъ ласково, входя въ комнату сестры, — какъ быть? Денегъ нѣтъ, что сказать мама? Деньги будутъ только на-дняхъ.
— Откуда? спросила Глаша.
— Ракитинъ обѣщалъ.
— Мы не можемъ, однако, жить на его счетъ, — сказала Глаша рѣшительно.
— Тебѣ я ничего еще не сказалъ: я себѣ нашелъ работу, мнѣ обѣщали… сказалъ Сережа.
— Какую работу? спросила Глаша живо.
Сережа замялся.
— Да говори же! воскликнула Глаша нетерпѣливо.
Сережа не рѣшился сказать ей правды.
— Обѣщали, — сказалъ онъ, — достать лекціи, надо составить ихъ и переписать.
— Переписчикъ Боръ-Раменскій! воскликнула Глаша съ негодованіемъ. — Переписчикъ!
— Что жъ? это для матери, — сказалъ Сережа.
— Это дико! Переписывать!..
— И составлять, Глаша. Развѣ лучше нуждаться или занимать безъ отдачи? Ужъ хуже этого, безстыднѣе, безчестнѣе ничего нѣтъ.
— Конечно, — сказала Глаша печально и съ досадой прибавила, — и однако у насъ есть хотя небольшой доходъ и не были бы мы въ этой крайности, въ этомъ униженіи, если бы…
— Молчи, молчи Глаша, не обвиняй никого и въ особенности ту, которую мы обязаны чтить и любить. Вспомни доброе сердце, нѣжный нравъ нашей несчастной, убитой горемъ…
Голосъ Сережи оборвался; Глаша зорко взглянула на него и вдругъ бросилась къ нему, обняла его и поцѣловала. Въ первый еще разъ братъ искалъ поддержки и совѣта сестры, въ первый еще разъ сестра приняла къ сердцу хорошія слова брата и поняла всю нѣжность души его.
Въ эту минуту вошла няня Дарья Дмитріевна и подала Сережѣ запечатанный конвертъ.
— Сидоръ Осиповичъ заѣзжали сами, вызвали меня, отдали этотъ пакетъ и сказали, чтобы я собственноручно передала вамъ, когда вы будете одни. Но вы и барышня, я разсудила, все одно.
— Да, няня, да, — сказалъ Сережа, — что я, что она, — одно, братъ и сестра.
— Братъ и сестра, — повторила Глаша, находя въ этихъ словахъ, которыя когда-то не имѣли для нея особаго смысла и представляли что-то обыденно-формальное, — нѣчто утѣшительное и трогательное.
Сережа распечаталъ пакетъ, въ немъ были крупныя ассигнаціи и записка.
„Милый Сергѣй Антоновичъ, — писалъ Ракитинъ — посылаю вамъ 1000 р. с., которые я долженъ вамъ за покупку заливного луга; хотя это и капиталъ, но въ настоящую минуту вамъ надо затратить его; въ будущемъ, надо надѣяться, наживаться будете. Исполняйте по возможности невинныя желанія вашей матери. Не надо ее разстраивать хозяйственными заботами, у ней и такъ много горя и на душѣ тяжело. За мною осталась еще тысяча слишкомъ. Мы собираемся къ вамъ нынче вечеромъ; моя Соня очень на меня негодовала, что я не настоялъ на томъ, чтобы вы зашли къ ней“.
— Тысяча рублей! сказалъ Сережа Глашѣ: — возьми и прибери ихъ на черный день. Я не увѣренъ въ этомъ заливномъ лугѣ. Это тотъ, что у мельницы; но, купивъ Знаменское, онъ вѣрно купилъ и этотъ лугъ! Теперь не время объ этомъ думать, со временемъ все узнаю и изъ всѣхъ силъ буду работать, чтобы отдать, заплатить…
— Степанъ Михайловичъ говорилъ, будто мельница продавалась отдѣльно, — сказала Глаша.
— Дай Богъ. Но сколько отдать мамѣ? Всѣ нельзя.
— Чѣмъ меньше, тѣмъ лучше, — сказала Глаша рѣшительно. — Она счета не знаетъ. Дай сто рублей.
— Мама, — сказала Глаша, входя къ матери и напуская на себя, по примѣру брата, беззаботный и веселый видъ, — Сережа очень занятъ, записываетъ лекцію; онъ сказалъ, что у васъ не хватило денегъ и пока прислалъ сто рублей.
— Какъ сто? Только сто? сказала Серафима Павловна, подымая голову съ работы: она вышивала гладью по атласу дивные, выпуклымъ швомъ, цвѣты, и передъ ней лежала масса шелковъ, стоившихъ очень дорого.
— Мама, это большія деньги для нашего маленькаго хозяйства. Я хотѣла просить васъ, когда вы заняты, позволить мнѣ заняться хозяйствомъ.
— Но ты ничего не смыслишь.
— Буду учиться, мама!
— Ну, хорошо, увидимъ!
— Васъ и теперь кухарка ждетъ; вы вышиваете, не пойти ли мнѣ выдать провизію, зачѣмъ вамъ безпокоиться?
— Что жъ, пожалуй, если тебѣ хочется, если тебя, дурочку мою, это забавляетъ.
Она протянула ей ключи съ серебрянымъ крючкомъ и опять принялась шить съ увлеченіемъ.