— Зинаида! Соня! какъ я рада, привѣтствовала Серафима Павловна, которая очень скучала особенно по вечерамъ, пріѣхавшихъ Ракитиныхъ, — Соня, ты любишь конфеты, Глаша, пошли сейчасъ къ Люке, да захвати кіевскихъ конфетъ на Мясницкой; пошли на извозчикѣ, поскорѣе; кстати, пусть заѣдетъ, пошли Марѳу къ Слоеву за виноградомъ и фруктами.
Она протянула Глашѣ сторублевую ассигнацію.
— Глаша, Глаша! окликнула она уходившую дочь: — пусть ужъ, кстати, Марѳа заѣдетъ въ магазинъ и возьметъ заказанный мною недѣлю назадъ гребень съ черными бусами, знаешь, французскія бусы, кажется, стоитъ рублей десять.
Глаша молча вышла изъ комнаты. Вечеръ прошелъ очень пріятно. Серафима Павловна была въ духѣ и много разговаривала, на этотъ разъ не вспоминая о своемъ горѣ.
На другой день Глаша вмѣсто матери выдавала провизію.
— Слушай, — сказала она кухаркѣ, — я просмотрѣла твою расходную книжку: ты ужасно много потратила и денегъ и провизіи. Мы столько тратить не въ состояніи.
— Ея превосходительство знаютъ; онѣ и провизію и деньги выдавали сами.
— Мать отдала мнѣ все хозяйство, — я буду выдавать и расходъ держать.
— Какъ вамъ будетъ угодно, это все единственно, — отвѣчала кухарка.
Всякій день Глаша входила къ матери и спрашивала, что ей угодно къ обѣду. Такъ дѣла шли около недѣли, но вдругъ явилась кухарка и требовала, чтобы ее допустили говорить съ генеральшей. Няня Дарья Дмитріевна отвѣчала что барыня занята, но барышня выслушаетъ и прикажетъ, такъ какъ она всѣмъ занимается.
Кухаркѣ именно это и не нравилось. Она стояла на мѣстѣ, переступала съ ноги на ногу и наконецъ сказала:
— Я ужъ лучше уйду, увольте.
— Что жъ, — сказала няня, — вольному — воля. Поди готовь обѣдъ, а вечеромъ приди за расчетомъ.
Кухарка стояла.
— Что жъ ты? иди съ Богомъ, — сказала няня.
— Да какъ же такъ-то: служила служила, а теперь поди вонъ, — сказала кухарка, поднявъ голосъ.
— Ты сама желаешь; мы тебя не гонимъ сейчасъ. Найди себѣ мѣсто, а мы поищемъ другую.
— Да я къ самой, къ генеральшѣ, я ими оченно довольна, а при новыхъ порядкахъ, съ молодой барышней… требуютъ, да…
— Ну, ты это оставь, — прервала ее няня, — тебѣ сказано толкомъ: хозяйствомъ занимается барышня. Поди себѣ; иди же.
— Да я къ самой генеральшѣ…
Кухарка подняла голосъ нотой выше.
— Няня, что такое? Что случилось? спросила Вѣра, выходя изъ своей комнаты.
— Барышня, ваше превосходительство! уже почти заголосила кухарка: — извольте выслушать. Я желаю говорить съ генеральшей, а меня не допускаютъ.
— Няня, почему? спросила Вѣра.
Кухарка заговорила бойко.
— Говорятъ хозяйка теперь меньшая барышня; отъ генеральши я этого не слыхала, а разсудила я моимъ глупымъ разумомъ, что если генеральша отступилась, то либо старшенькой дочкѣ, либо Марѳѣ Терентьевнѣ предоставятъ… Глафиру Антоновну, почитай, дитёй назвать можно, что онѣ смыслятъ, а туда же мудрятъ.
Въ эту минуту вошла Глаша.
— Что здѣсь за комитетъ? спросила она насмѣшливо и досадливо, смекнувъ въ чемъ дѣло.
И Вѣра и кухарка заговорили въ два голоса, кухарка перешла къ слезамъ и причитаньямъ. Глаша разозлилась.
— Убирайся вонъ! закричала она на кухарку: — ты получишь расчетъ нынче вечеромъ. — Вѣра, — обратилась она къ сестрѣ по-французски, — не путайся въ эти дѣла; ты хозяйствомъ заняться не умѣешь и не желаешь, такъ оставь же Сережу и меня выносить непріятности и заботы.
— Однако, хозяйка мама, а не ты съ братомъ, — сказала Вѣра, холодно и съ неудовольствіемъ.
— Конечно, мама, но мы вмѣсто нея; вѣдь ты знаешь, что мама не понимаетъ ничего въ этомъ, вотъ мы и взялись. Не завидуй, это не синекура.
— Ужъ вовсе не завидую и одного желаю: выбраться отсюда, — пробормотала Вѣра, уходя.
— Ужъ далъ бы Богъ скорѣе, — сказала запальчиво ей вслѣдъ Глаша.
За обѣдомъ подали жаренаго цыпленка въ какомъ-то соусѣ и поставили его передъ Серафимой Павловной, а всѣмъ другимъ, — ибо и няня Дарья Дмитріевна обѣдала за столомъ съ тѣхъ поръ, какъ Боръ-Раменскіе выѣхали изъ Знаменскаго, подали битки. Серафима Павловна замѣтила это нововведеніе и спросила:
— Что это за выдумка? Отчего мнѣ готовятъ особенно.
— Намъ все равно, что ни ѣсть, — сказала Глаша, — а вы приказали цыплятъ; они же теперь очень дороги, и на всѣхъ насъ пришлось бы купить нѣсколько штукъ; насъ, считая Марѳу, которая ѣстъ со стола, шестеро, вѣдь это по малой мѣрѣ четыре цыпленка.