— Да, — сказала Зинаида Львовна, — мы вчера любовались ширмами у старушки Остроградской, ей подарила ихъ ея племянница.
— Шитыя или рисованныя? спросила Серафима Павловна, позабывъ свою досаду.
— Сперва нарисованы, а потомъ вышиты.
— Да, я эту работу знаю, но выходитъ еще лучше, когда…
И Серафима Павловна съ увлеченіемъ стала объяснять, какъ надо шить, чтобы цвѣты были выпуклы; она была мастерица во всѣхъ рукодѣліяхъ и любила дѣлиться своимъ искусствомъ. Соня, видя, что Серафима Павловна увлеклась, оставила ее съ Зинаидой Львовной и ускользнула въ гостиную. Тамъ въ углу, въ полупотемкахъ сидѣлъ Сережа. Соня сѣла подлѣ него.
— Сережа, — сказала она ласково, — простите меня, я не могла предвидѣть, что мое приглашеніе поведетъ къ непріятной для васъ сценѣ. Я не полагала, что вамъ не захочется провести вечеръ у насъ и одинъ разъ въ недѣлю немного потанцовать.
— Мнѣ не до танцевъ, — сказалъ онъ отрывисто. — Заботъ множество, не знаю, какъ справиться, а тутъ еще хозяйскія дрязги, и въ довершеніе всего мама недовольна и сердится. Уроки танцованія? Какіе мнѣ уроки танцованія, я ужъ и такъ пляшу шибко и не подъ веселую музыку.
— Потерпите, Сережа. Вчера мама говорила, что, когда великое горе сразитъ человѣка, онъ бываетъ имъ пришибленъ, а когда оправляется отъ удара, то дѣлается раздражителенъ. Это просто нервное разстройство. Вотъ это самое теперь испытываетъ ваша мать.
— Я давно уже вижу, — сказалъ Сережа, — что ея характеръ совсѣмъ измѣнился. Она сдѣлалась обидчива, взыскательна и часто деспотична и никакихъ объясненій и причинъ не принимаетъ къ свѣдѣнію. Не знаю, какъ быть, какъ жить.
— Надо себя сломить; вѣдь вы любите мать, и ради этой любви надо выносить ея требовательность съ лаской и покорностію.
— Какъ мнѣ не любить ея! Она у меня одна осталась, и отецъ завѣщалъ мнѣ хранить ее и угождать ей.
— Ну вотъ! А что вы одни, я не согласна, у васъ послѣ матери — сестры…
— Да, но съ ними ладить трудно. Глаша порывиста: то нѣжна, то строптива, а случается вдругъ зарвется, какъ лошадь съ норовомъ.
— Ахъ, нѣтъ! Какъ можно! Не хорошо такъ говорить…
— Я хотѣлъ только сказать, что она нетерпѣлива и упряма; а Вѣра и того хуже: холодна, ко всему семейному безучастна и оставитъ всѣхъ насъ съ радостію, лишь бы скорѣе выйти отсюда. Она никого не любитъ. Былъ… одинъ… всѣхъ любилъ… Ваня! Ваня!
Въ голосѣ Сережи слышались подавляемыя слезы.
— Ваня просилъ и меня, — сказала Соня тихо, — любить Глашу. Онъ говорилъ, что у Глаши дурной характеръ, но горячее сердце; онъ просилъ любить и вашу мать вдвое, за него, который ушелъ. Онъ звалъ меня меньшой сестренкой, и я такой хочу остаться и для васъ и возьму часть вашихъ заботъ на себя. Вашъ отецъ любилъ меня — я членъ вашей семьи, не забывайте этого.
— Милая! сказалъ Сережа, и они усѣлись рядомъ на стульчикахъ у темнаго окна маленькой гостиной и говорили долго и сердечно, повѣряя одинъ другому всѣ свои заботы, дѣла, затрудненія; Сережа сообщилъ Сонѣ, что ему обѣщаны уроки и переводы.
— Но достанетъ ли времени? сказала Соня: — учиться самому и учить другихъ — утомленіе большое.
— Этого я не боюсь. Я здоровъ. Было бы дѣло, были бы деньги, — силы есть. Деньги — это мое спокойствіе.
Бесѣда съ Соней оживила его и ободрила; онъ почувствовалъ какое-то благодушное ко всѣмъ расположеніе. Когда Глаша пришла къ нимъ, онъ говорилъ съ ней ласково, какъ будто не былъ передъ тѣмъ сердитъ на нее. Было уже поздно, когда Зинаида Львовна и Соня уѣхали домой.
— Вѣра въ большомъ затрудненіи, — сказала мать Сонѣ: — она на будущей недѣлѣ дѣлаетъ свои визиты съ теткой и надѣется, что ее пригласятъ на два бала, а платья у ней нѣтъ, и это ее мучитъ.
— Мама, закажи ей платье! воскликнула Соня.
— Но какъ же я могу? Я имъ не родня, и подарокъ платья можетъ ихъ обидѣть.
— Попроси Серафиму Павловну поручить тебѣ выбрать платье, купи его и заплати побольше изъ своихъ денегъ. Вѣдь она ничего не понимаетъ и не догадается.
— Она, конечно, цѣнъ не знаетъ, но если бы она не догадалась, то Вѣра догадается, а тетка ея и подавно. Нѣтъ, этого нельзя. Надо придумать что-либо другое. Я поговорю съ отцомъ твоимъ.
— Непремѣнно, папа придумаетъ!
На другой день утромъ, когда Сережа бралъ фуражку, чтобы итти въ университетъ, къ нему вошелъ Степанъ Михайловичъ.
— А, вы ужъ идете, — сказалъ онъ, поздоровавшись, — хорошо, я задерживать не буду. Пойдемте вмѣстѣ. Я къ вамъ съ хорошими вѣстями.