Сережа вспыхнулъ.
— Всѣ деньги, какія есть въ домѣ, принадлежатъ мама, но она отказалась держать ихъ у себя, и я ея кассиръ. Зачѣмъ же ты говоришь такой оскорбительный для меня вздоръ?
— Что жъ тутъ оскорбительнаго? Конечно, мама нельзя давать денегъ, она счета не знаетъ и тотчасъ ихъ растратитъ. А мнѣ деньги теперь необходимы. Я должна дѣлать визиты и имѣю въ виду приглашеніе на два бала. Къ счастію, у меня для визитовъ кой-какія платья есть, я потихоньку перешила платья матери, которая теперь ничего кромѣ чернаго и бѣлаго не носитъ.
— Отчего потихоньку? сказалъ Сережа. — Я надѣюсь, что ты не взяла платьевъ матери, не спрося ея позволенія.
— Вотъ выдумалъ! Что жъ я украду платья, что ли? сказала Вѣра насмѣшливо. — Мама все отдала мнѣ.
— Такъ отчего же потихоньку? спросилъ Сережа, недоумѣвая.
— Что жъ мнѣ, Боръ-Раменской, записаться въ портнихи? Только этого недоставало. Благодарю покорно. Я еще не дожила до такого униженія. Я и тебѣ сказала потому, что пришла за деньгами.
— Но, Вѣра, какое же униженіе въ томъ, чтобы…
— Ахъ! пожалуйста, безъ морали и резонерства. Я довольно всего этого наслушалась, ты не убѣдишь меня, а только разстроишь мои нервы.
— Какъ, Вѣра, у тебя нервы въ восемнадцать лѣтъ! Раненько! сказалъ Сережа съ легкой насмѣшкой.
— Во-первыхъ, не восемнадцать, а двадцать, я очень запоздала выѣздами. Во-вторыхъ, у кого не будетъ разстроенныхъ нервъ при такихъ бѣдахъ! Конечно, нервы — не канаты; я перенесла и переношу не мало… но я пришла за дѣломъ. Сколько ты можешь мнѣ дать денегъ?
Сережа задумался. У него не было ни гроша, кромѣ той суммы, полученной отъ Ракитина, которую онъ отложилъ въ сторону и изъ которой бралъ необходимое для матеріальной жизни и веденія хозяйства, ибо пенсіи нехватало. Боясь упрековъ, а всего болѣе вмѣшательства матери, если Вѣра ей скажетъ, что денегъ нѣтъ, а Вѣра скажетъ непремѣнно, думалъ Сережа и соображалъ.
— Сколько тебѣ надо? спросилъ онъ наконецъ.
— Сказать трудно; на первый разъ рублей двѣсти. У меня нѣтъ ни шляпы, ни мантильи, ни манто и ни единаго бальнаго платья. Платья мамы годятся для визитовъ и небольшихъ вечеровъ. Да теперь я обойдусь съ двумя стами, а потомъ надо еще столько же. Тогда до Пасхи я тебя тревожить не буду.
Сережа остолбенѣлъ.
— Четыреста! Четыреста! повторялъ онъ, но гдѣ же я возьму такую сумму?
— Это ужъ твое дѣло. Ты самъ взялся руководить домомъ, сталъ главнымъ въ семьѣ, мама забралъ въ руки. Знаешь пословицу: люби кататься, люби саночки возить.
— Я не знаю, Вѣра, на чемъ я катаюсь, а саночки я давно везу и молчу. Если бы ты хотѣла, Вѣра, — всѣ любуются твоимъ искусствомъ шить платья и шляпы, — ты могла бы сама…
— Что ты, съ ума спятилъ? Я не намѣрена записать себя въ модистки, притомъ тогда и мама и Глаша пристанутъ, чтобы я ихъ обшивала съ головы до ногъ. Нѣтъ ужъ! Благодарю! Я не такъ рождена… я благороднаго рода. Не спорь. Ты у Ракитиныхъ научился всякимъ низкимъ мнѣніямъ и вульгарнымъ привычкамъ.
Сережа покраснѣлъ до волосъ. Во все время разговора онъ употреблялъ всю надъ собою волю, чтобы не сердиться и не сказать сестрѣ черезчуръ рѣзкаго слова.
— Ракитины, — сказалъ онъ холодно, — всѣ до одного благороднѣйшіе на свѣтѣ люди и наши вѣрные друзья. Безъ Ракитиныхъ гдѣ бы мы были?
— Да, именно отъ Ракитиныхъ мы вотъ здѣсь.
— Мы имъ всѣмъ обязаны.
— Всѣмъ безспорно и нашимъ разореніемъ въ особенности, — сказала Вѣра, желчно смѣясь.
— Я не позволю тебѣ такъ говорить о Ракитиныхъ, слышишь, Вѣра? воскликнулъ Сережа въ порывѣ негодованія.
— Ахъ, какъ страшно! Что же ты сдѣлаешь? Прибьешь меня? Ротъ мнѣ зажмешь?
— Нѣтъ, а уйду, чтобы не слыхать клеветы на людей, которыхъ люблю, уважаю и которымъ безмѣрно благодаренъ.
Сережа схватилъ свою фуражку.
— Такъ! Опять со двора! Это онъ живетъ съ сестрами и матерью. Постоянно уходитъ изъ дому, частенько и обѣдаетъ у богатыхъ знакомыхъ, ѣстъ у нихъ сладко, а семья пусть голодаетъ на двухъ блюдахъ издѣлія Агаѳьи.
Сережа не отвѣчалъ ни слова и искалъ свое пальто, котораго при своемъ смущеніи найти не могъ.
Вѣра взяла его за кончикъ рукава.
— Да ты погоди бѣжать, сперва дай мнѣ денегъ.
— У меня ихъ нѣтъ.
— Такъ я пойду къ матери.
— Поди, и у ней нѣтъ.
— Нѣтъ, такъ будутъ. Она знаетъ, что мнѣ въ мои лѣта надо выѣзжать и быть прилично одѣтой. Это единственный исходъ, чтобы выйти и спасти себя отсюда. Будь увѣренъ, что я пойду за перваго, приличной партіи, человѣка.
Она повернулась и пошла изъ комнаты. Сережа посмотрѣлъ ей вслѣдъ, перемѣнился въ лицѣ и остановилъ ее.