— Вѣра, — сказалъ онъ, усиливаясь говорить какъ возможно спокойнѣе, — не безпокой матери, не тревожь ее. Я достану денегъ, но только не такую сумму, какую ты назначила. Такой не могу.
— Но когда достанешь и сколько?
— Завтра я дамъ тебѣ двѣсти рублей.
— Давно бы такъ, — сказала Вѣра и вышла изъ комнаты.
Сережа рѣшился взять деньги изъ суммы, полученной отъ Ракитина и отложенной для неотложныхъ нуждъ и на черный день. Онъ рѣшилъ пополнить ее впослѣдствіи изъ денегъ, которыя онъ надѣялся получить за переводъ и уроки. Онъ вышелъ изъ дому, сердце его было переполнено горечью, и ему надо было подѣлиться своимъ горемъ съ кѣмъ-нибудь. Не хотѣлъ онъ итти къ Сонѣ и говорить съ ней о родной сестрѣ и отправился къ Степану Михайловичу Казанскому. Сгоряча онъ все разсказалъ ему, какъ ему было тяжело слышать, что сестра обвиняла Ракитиныхъ, да и мать отчасти раздѣляла ея мнѣніе о нихъ.
— Все это, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — я предвидѣлъ. Ну что жъ, выносить надо. Помни слова и просьбы отца и брата.
— Помню, я помню, потому и усиливаюсь молчать и не сказать рѣзкаго слова, но вѣдь я звѣрь, котораго травятъ.
— Ну, нѣтъ, не преувеличивай, пожалуйста, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — вѣдь это не травля и, повѣрь, не нужда. Вы живете относительно въ довольствѣ, и въ семьѣ вашей не раздоръ, и не вражда, а просто неурядица, а все отъ того, что нѣтъ главы, рулевого нѣтъ. И не то, и не такое бываетъ.
— Не легко, — сказалъ Сережа, облокотись на столъ и подпирая голову рукою.
— Какъ быть! Дѣло житейское. Терпи, работай; за работой забываются всѣ дрязги, даже печали. У тебя друзья; послѣ работы отводи съ ними душу — и заживешь сносно. Друзья во многомъ помогутъ и участіемъ, и совѣтомъ, и ласковымъ словомъ.
— Я за этимъ и пришелъ, а за чѣмъ пришелъ, то и нашелъ, — сказалъ Сережа, улыбаясь уже; — да еще я хотѣлъ вамъ сказать, что за эту недѣлю я уже перевелъ листовъ пять и работалъ не у себя, чтобы не мѣшали, а въ редакціи. Нельзя ли получить деньги?
— Хорошо, постараюсь, быть можетъ, и можно, — сказалъ Степанъ Михайловичъ и разговорился съ Сережей о своей только что написанной диссертаціи.
Проговоривъ около часу, Сережа успокоенный простился и пошелъ къ Ракитинымъ. Ему хотѣлось увидѣть Зинаиду Львовну и Соню и возвратиться домой совершенно спокойнымъ. Соня и ея мать имѣли на него самое благотворное вліяніе: послѣ бесѣды съ ними Сережа глядѣлъ веселѣе и чувствовалъ себя сильнѣе.
Вошедши въ домъ Ракитиныхъ, онъ спросилъ у швейцара, дома ли Зинаида Львовна или Софья Сидоровна; швейцаръ отвѣчалъ, что дома, но что никого принимать не приказано, кромѣ Андрея Алексѣевича Безроднаго, за которымъ послали.
— Если его принимаютъ, то и меня примутъ, — сказалъ нѣсколько озадаченный Сережа. — Доложи барынѣ и барышнѣ.
Онъ пошелъ за швейцаромъ и вошелъ въ залу, гдѣ прождалъ около пяти минутъ. Наконецъ, явился лакей и пробасилъ:
— Пожалуйте на половину барыни, въ ея кабинетъ.
Сережа вошелъ въ кабинетъ, но и тамъ никого не было; онъ сѣлъ въ кресло и задумался. Не веселы были его мысли. Онъ чувствовалъ себя въ тискахъ и не зналъ, какъ изъ нихъ освободиться, не тревожа матери. Какія деньги онъ заработаетъ, онъ долженъ отдать сестрѣ, и въ хозяйствѣ опять окажется дефицитъ. Притомъ, окончивъ переводъ, что онъ будетъ дѣлать? Весна ужъ не за горами, всѣ уѣдутъ въ деревню — уроковъ не будетъ. Сережа обладалъ несчастною способностью заглядывать въ далекое будущее и не умѣлъ мудро соображаться съ истиною, что на всякій день довольно заботы, и что будущее скрыто для насъ и хранитъ невѣдомыя, намъ блага или невзгоды и скорби. „Не надо гадать о будущемъ, а оставить его въ рукахъ Божіихъ и на Его милость надѣяться“, говорила ему няня; но онъ плохо ее слушалъ.
Шорохъ платья заставилъ Сережу опомниться; въ комнату входила Соня, но какая? Глаза ея были заплаканы, лицо поблѣднѣло отъ слезъ, выраженіе его было такое жалкое, что Сережа почувствовалъ боль сердца. Онъ быстро всталъ, взялъ обѣ ея руки, сжалъ ихъ въ своихъ и глядѣлъ на нее вопросительно.
— Ахъ, Сережа! воскликнула она, и слезы полились градомъ по щекамъ ея, — большое, великое горе!
— Но что? Говорите, говорите скорѣе, — сказалъ Сережа, едва переводя духъ отъ волненія. Никогда еще не видалъ онъ Соню такою; она и въ дѣтствѣ не была плаксой и всегда отличалась такою кротостью и послушаніемъ, что не доводила себя ни до наказаній ни до строгихъ выговоровъ.
— Мама такъ ужасно огорчена, даже всю ночь глазъ не смыкала, а папа… ахъ, какъ онъ сердитъ… я его такимъ никогда не видала.