Анатоль засмѣялся, но ужъ никакъ недобрымъ смѣхомъ и воскликнулъ:
— Забылъ! забылъ, любезнѣйшій! Ты взаправду запрягся и везешь возъ, какъ ломовая лошадь, да пудовики везешь. Тебя отецъ еще школилъ, карманныя деньги грошами выдавалъ, заставлялъ ходить по стрункѣ, — ну, ты и привыкъ! А я не таковъ! У насъ бывало: возьми — не хочу, погуляй — не желаю, повеселись — надоѣло! А теперь вдругъ, ни съ того ни съ сего, круто свернули: учись, спины не разгибая, не трать, денегъ не дамъ, не ходи къ пріятелямъ — видишь, больно они веселы, но я не таковскій, не дамся въ рабство! шалишь! хочу жить, какъ живется! знай нашихъ! я старшій сынъ богача Ракитина, мнѣ денегъ считать не приходится. Я хочу жить — и живу въ свое удовольствіе.
— Не должай, по крайней мѣрѣ.
— Ну, это говорить хорошо, а дѣлать трудно. Поневолѣ задолжаешь, если папенька-отецъ туго кошель завязалъ.
Сережа, не будучи въ состояніи сдерживать своего негодованія, всталъ.
— Что ты? Какая муха тебя укусила? Чего испугался? Что пришлось не по нутру, — сказалъ Анатоль, растянувшійся въ креслѣ.
— Такъ порядочные люди объ отцѣ не говорятъ, — произнесъ Сережа сухо.
— Шутки, братецъ, не понимаешь. Какая важность, что я обозвалъ его папенька-отецъ? Что жъ, скажу: почтеннѣйшій батюшка, тебя обрадую?
— Анатоль, — сказалъ Сережа — неужели тебѣ не жаль мать и сестру?
— Вольно же имъ? сказалъ Анатоль нерѣшительно.
— Притомъ подумалъ ли ты серіозно о себѣ самомъ? Я хорошо знаю характеръ твоего отца, а мать твоя еще больше, чѣмъ я, убѣждена, что твоего отца не надо доводить до крайности, и нельзя переступать границы. Съ нимъ шутить нельзя. Когда онъ рѣшится на крутую мѣру, его ужъ никто не умилостивитъ.
— Какія такія крутыя мѣры? возразилъ Анатоль съ меньшимъ задоромъ и удалью. Онъ какъ будто и самъ опасался крутой мѣры.
— Ихъ не мало, — сказалъ Сережа. — Твой отецъ уменъ, придумаетъ, какъ оградить всю семью отъ расточительности одного. Повторяю, пораздумай и самъ себя пожалѣй, если матери и сестры тебѣ не жаль.
— Охъ, ты дамскій угодникъ! сказалъ Анатоль и, видя, что Сережа встаетъ, сказалъ: — Куда же ты? посиди еще.
— Не могу, — отвѣчалъ Сергѣй, направляясь къ дверямъ и чувствуя какую-то усталость; къ его собственнымъ заботамъ тѣсно пристала печаль Сони и ея матери, увѣренность, что имъ предстоитъ и впередъ много горя. Анатоль остался въ своемъ длинномъ креслѣ и не всталъ, чтобы проводить пріятеля: очевидно, и на его душѣ было не легко.
Когда Ракитинъ съ Андреемъ Алексѣевичемъ вошелъ въ гостиную, Сережи уже тамъ не было.
— Гдѣ Боръ-Раменскій? спросилъ онъ.
— Ушелъ; сказалъ, что ему неловко оставаться при столь печальныхъ семейныхъ сценахъ. Хорошій молодой человѣкъ, примѣрный сынъ и братъ.
— Да, не то, что мы… — тихо, почти про себя, сказалъ Ракитинъ, потомъ поднялъ склонившуюся голову и пошелъ въ кабинетъ жены. Она сидѣла на небольшомъ диванчикѣ съ книгою въ рукахъ, будто читала, но мысли ея были далеко. Соня сидѣла около матери съ работою и прилежно вышивала, точно исполняла урокъ, точно спѣшила окончить работу къ опредѣленному сроку. И у матери и у дочери били лица печальныя и усталыя. Сидоръ Осиповичъ сѣлъ подлѣ жены, взялъ ее за руку, притянулъ къ себѣ и поцѣловалъ.
— Прости меня, — сказалъ онъ ей печально: — я виноватъ передъ тобою, передъ семьей и передъ самимъ собою.
— Въ чемъ, другъ мой? спросила она, встрепенувшись. — Мы, кромѣ ласки, кромѣ заботъ твоихъ, ничего не видали.
— Да, но не о томъ рѣчь. Я тебя не слушался, а ты говорила дѣло и показала себя разумнѣе меня. Сколько разъ ты меня останавливала, сколько разъ выговаривала за то, что я балую Анатоля. Теперь оказались плоды моей безразсудной ему потачки; теперь ты и она, — онъ указалъ на дочь, — платитесь за мою ошибку. Я желалъ, чтобы дѣти мои натѣшились деньгами, добытыми моимъ трудомъ, и достигъ только того, что они бросаютъ зря эти трудовыя деньги и губятъ себя. Это даже грѣхъ большой! Развѣ съ меня не спросится, куда истрачены моимъ сыномъ огромныя суммы? Развѣ кидать деньги на безумныя прихоти не есть великій грѣхъ?
— Но, другъ мой, — сказала Зинаида Львовна примирительно, — еще истрачено не такъ много, не огромныя суммы, какъ ты сказалъ.
— Я считаю, что по его годамъ это — огромныя суммы. Ему безъ малаго двадцать лѣтъ, а у него уже долги и, что всего хуже, непригодная порядочному юношѣ жизнь. Ученье брошено, а вмѣсто него рядъ обѣдовъ, вечеровъ, представленій, катаній, дорогихъ рысаковъ и всякихъ увеселеній, будто цѣль жизни одни удовольствія!
Ракитинъ всталъ и выпрямился; его высокая фигура казалась еще выше.