— Баста! Я не хочу. Довольно. Я ему скажу мое послѣднее слово.
Зинаида Львовна и Соня въ одинъ голосъ испуганно воскликнули: „Другъ мой! Папа!“
— Чего вы? отвѣчалъ онъ спокойно и холодно, — я не звѣрь и притомъ самъ виноватъ, и потому мнѣ слишкомъ строгимъ быть не приходится. Я предостерегу его, и пусть онъ знаетъ, чему подвергнется, если не перемѣнитъ образа жизни и не примется за книгу. Я не хочу видѣть въ домѣ моемъ разстройства и смуты. Не хочу видѣть горе матери, слезы сестры изъ-за расшалившагося мальчишки. Я ничего подобнаго теперь не допущу. Ваше дѣло внушить ему это, увѣрить его, что я не угрожаю и поступлю, какъ сказалъ.
— Но что же ты рѣшилъ? спросила Зинаида Львовна съ тревогой.
— Я требую, чтобы онъ перемѣнилъ жизнь и выдержалъ экзаменъ.
— Но, другъ мой, посуди — возможно ли это? Онъ ужъ цѣлый годъ почти не занимался, а все болтался по Москвѣ, а воротить въ два мѣсяца потерянный годъ нельзя. Трудно, привыкнувъ къ праздности, засѣсть за книги.
— Трудно, но можно. Ему, по всей вѣроятности, дадутъ переэкзаменовку, слѣдственно, лѣтомъ онъ можетъ заняться и осенью выдержать экзаменъ. Если же онъ не хочетъ учиться, я не хочу имѣть его въ домѣ.
— Но какъ же? Но куда же?
— Пусть служитъ; онъ здоровъ и силенъ, пусть идетъ, если не хочетъ служить, на пріиски, въ Сибирь или въ другія частныя компаніи. Я поѣхалъ въ Сибирь, не имѣя почти никакихъ средствъ, а я ему дамъ въ годъ достаточную сумму для безбѣдной жизни. Если же онъ не хочетъ сдѣлаться факторомъ въ конторѣ, пусть идетъ въ военную службу. Теперь покоряютъ Кавказъ. Тамъ люди, которыхъ мизинца онъ не стоитъ, трудятся, сражаются… Много чести такому… такому баловнику стать въ ихъ ряды, служить съ ними.
— Ho вѣдь его возьмутъ въ юнкера, почти въ солдаты.
— Конечно, не въ генералы! жирно будетъ! сказалъ Ракитинъ, разсердясь.
Зинаида Львовна замолчала. Сердце ея страдало за сына, но разумъ говорилъ, что мужъ ея правъ, что рѣшеніе его благоразумно и справедливо; но зато Соня, сердце которой было мягко и чувствительно, была сражена. Она сжала руки и вдругъ зарыдала.
— Вотъ, изволите видѣть, — сказалъ Ракитинъ съ гнѣвомъ, — куда его непутное поведеніе привело насъ. Мать глядитъ темнѣе ночи, сестра горько плачетъ, точно Господь послалъ намъ несчастіе, — а Господь благословилъ насъ всѣмъ. У насъ въ домѣ изобиліе, здоровье, семейная любовь — и что же? Завелась одна испорченная овца, да и то по нашей, по моей, хочу я сказать, собственной винѣ, и я свою вину, хотя отчасти, но исправлю. А ты, — обратился онъ къ дочери и заговорилъ тише и мягче, — утѣшай мать и, если возможно, удержи брата, обоихъ братьевъ отъ всякаго зла.
— Ипполитъ не подаетъ повода жаловаться, — сказала Зинаида Львовна, — онъ учится прилежно и живетъ скромно.
— Ну, такъ постарайтесь удержать того… если можете, совратите его съ плохой дороги, по которой онъ пошелъ шибко. Время есть; я буду ожидать, и молчать, и терпѣть, — прибавилъ онъ, сжавъ зубы.
Онъ ушелъ къ себѣ. Зинаида Львовна сказала дочери:
— Если бы Анатоль зналъ отца, какъ я его знаю, онъ понялъ бы, что все это серіознѣе, чѣмъ онъ воображаетъ; но онъ знаетъ отца съ одной стороны, отца добряка и баловника съ дѣтьми, еще не взрослыми. Анатоль уже не ребенокъ, а молодой человѣкъ, который ведетъ себя предосудительно. Отецъ поступитъ круто, я знаю.
— Надо сказать Анатолю, — промолвила Соня робко.
— Развѣ я ему не говорила? но онъ не совсѣмъ вѣритъ. Притомъ онъ нрава необузданнаго, и я боюсь… но зачѣмъ тебя пугать преждевременно, успокойся, на тебѣ лица нѣтъ, и пойми, что твои слезы и печаль раздражаютъ отца противъ Анатоля.
— Я, мама, ничего, — сказала Соня сквозь слезы.
Въ эту минуту вошелъ Андрей Алексѣевичъ.
— А я къ вамъ, можно? Я знаю, какъ вамъ тяжко.
При этихъ словахъ, казалось, капля упала въ чашу и ее переполнила. Зинаида Львовна заплакала слезами огорченной матери. Глубоко растроганный Безродный покачалъ головой и заговорилъ тихо:
— Слезы матери, какой тяжкій грѣхъ на душѣ того, отъ вины котораго онѣ льются.
— Вы думаете меня этимъ утѣшить? сказала она, утирая слезы и удерживая ихъ. — Мнѣ отъ этого не легче, а тяжелѣе.
— Можетъ-быть, конечно, — сказалъ съ своею обычною прямотою и рѣзкостью Андрей Алексѣевичъ, — но что я могу сказать иное. Я давно эту бѣду предвидѣлъ; я предупреждалъ Сидора Осиповича, но на него точно туманъ нашелъ; онъ ни меня ни васъ слушать не хотѣлъ. Затѣялъ и твердилъ: „Я работалъ, пусть дѣти тѣшатся и поживутъ въ свое удовольствіе!“ Ну вотъ, онъ, Анатоль, и живетъ такъ, что всѣмъ намъ невмоготу, да и ему самому не въ радость. Сейчасъ встрѣтилъ, выходитъ со двора, посвистываетъ, а самъ темнѣе ночи.