— Надъ пяльцами корпѣть и изображать изъ себя послушную и прилежную Катеньку или Машеньку изъ пошлой дѣтской книжки — мнѣ противно. Подумаешь, у меня мало занятій. Я намедни сосчитала, что я сижу пять часовъ въ классѣ, да часа три-четыре повтореній и приготовленій. Высчитавъ завтракъ, обѣдъ, чай утренній и вечерній — что же мнѣ останется времени для себя самой?
— Да на что оно тебѣ нужно, — сказала Вѣра, улыбаясь; — вотъ ужъ добрыхъ полчаса ты сидишь, ничего не дѣлая, около меня, и надоѣдаешь мнѣ своимъ ропотомъ. Ты и себѣ и мнѣ въ тягость, право такъ.
— Можетъ-быть; теперь, — сказала Глаша съ особымъ удареніемъ на слово: — теперь, но не вѣкъ же я буду жить такъ. Черезъ четыре года мнѣ минетъ семнадцать лѣтъ, я буду выѣзжать, веселиться, ѣздить въ театры, въ собранія, на балы, буду рядиться, какъ мнѣ при моемъ имени, богатствѣ и видномъ положеніи отца прилично. Я жду этого времени, а пока тяну лямку зубренія и скучаю до тошноты. Я живу въ надеждѣ будущихъ благъ. — И она засмѣялась безъ веселости.
Раздался звонъ колокола.
— Къ обѣду, — сказала Вѣра, заботливо и методично убирая работу.
— Вѣра, какъ всегда уже одѣта, а вы, Agla, ни на что не похожи. Идите скорѣе, пригладьте волосы. Они такъ же непослушны, какъ вы сами, и надѣньте другое платье къ обѣду: это все измято.
— У насъ гостей нѣтъ, для кого я буду одѣваться? сказала Глаша.
— Для самихъ себя, для порядочности и порядка, изъ уваженія къ родителямъ, — сказала англичанка.’
Глаша улыбнулась и, говоря въ полголоса: „завели машину!“ ушла въ свою комнату.
— Ну, Лиза, — сказала она своей горничной, — давай одѣваться, или какъ говоритъ Сарра Филипповна, мѣнять туалетъ. Туалетъ! Это для ситцеваго-то платья! Иду, иду! крикнула она черезъ минуту, услышавъ шаги и голосъ англичанки, и побѣжала легко и быстро, какъ будто не ворчала назадъ тому нѣсколько минутъ.
— Ну, барышня! сказала Лиза смѣясь: — строптива, мудрена, а умна и ловка, куда ловка. Будетъ бѣдовая.
Дни тянулись. Настала осень ненастная и холодная. Ракитины писали часто Зинаида Львовна къ Серафимѣ Павловнѣ, а Соня ко всѣмъ вмѣстѣ, но къ Ванѣ, кромѣ того, писала особенно. Сережа молчалъ, не просилъ у Вани прочитать письма Сони, но всѣмъ было очевидно, что онъ Ванѣ завидовалъ. Ваня же, прочитавъ письмо Сони, спѣшилъ къ Сережѣ, отдавалъ ему его и послѣ того долго оба брата говорили о новой жизни Сони въ Москвѣ и о всѣхъ удовольствіяхъ, которыми она такъ восхищалась. Сережа печалился, что Соня, разлученная съ нимъ и его семействомъ, нашла новыхъ друзей, завязала новыя отношенія и узнала удовольствія городской жизни; Ваня радовался за Соню, а Глаша волновалась почти до слёзъ, читая описанія вечеринокъ у знакомыхъ и представленій, на которыя весьма часто увозилъ Соню отецъ, иногда противъ желанія матери. Адмиралъ, желая доставить удовольствіе дѣтямъ и развлечь жену, устроилъ катанья въ саняхъ, тройками и приказалъ выстроить большую гору, „въ два этажа“, какъ говорила Глаша съ восторгомъ. Дѣло состояло въ томъ, что, скатившись съ большой построенной горы, санки и лубки вихремъ влетали въ садъ, и оттуда по склону уже натуральной горы мчались къ рѣкѣ. Разбѣгъ ихъ былъ такъ стремителенъ, и силенъ, что ихъ выбрасывало на другой довольно крутой берегъ рѣки. Глаша страстно любила эту забаву и забывала, предаваясь ей, скуку, испытываемую ею въ длинные вечера, когда вся семья, собравшись вокругъ стола, слушала чтеніе; читалъ самъ адмиралъ или Степанъ Михайловичъ, а иногда и англичанка. Накатавшись до усталости, Глаша обыкновенно дремала во время чтеній и говорила: „d’une pierre deux coups! Навеселилась и набѣгалась на горѣ и задремала вечеромъ при тоскливомъ чтеніи“. Терпѣть не могла Глаша чтенія вслухъ, при свѣтѣ лампы и при сидящихъ около круглаго стола всѣхъ домашнихъ!
Адмиралъ уговорилъ Серафиму Павловну кататься съ нимъ на тройкѣ, и она укутанная въ дорогія шубы, въ тончайшей оренбургской шали, изящно надѣтой на голову, закрывъ лицо густой вуалью, съ дѣтскою радостью садилась въ широкія сани, покрытыя персидскимъ ковромъ и медвѣжьей полостью. Подлѣ нея садился мужъ, а противъ Вѣра, въ качествѣ старшей дочери, и Ваня, въ качествѣ любимца. И вотъ мчались они вихремъ, несомые сильными конями по снѣжнымъ равнинамъ, по гладкому первопутку; лихія лошади вздымали алмазную пыль, и каша бѣлаго снѣга летѣла въ сѣдоковъ. Не разъ вскрикивала Серафима Павловна, не разъ раздавался веселый смѣхъ Вани и восклицанія Вѣры. А за ними неслась другая тройка, столь же лихая; рядомъ съ кучеромъ, едва сдерживавшимъ лошадей, сидѣлъ Сережа, а сзади него, неугомонная Глаша, завидовавшая, что братъ сидитъ на облучкѣ и иногда самъ правитъ; подлѣ Глаши помѣщалась кроткая и застѣнчивая Танюша, недавно вошедшая въ семейство. Она была дочь отца Димитрія, жила у бабушки и послѣ ея смерти воротилась къ отцу. Она была воспитанная, благонравная и отчасти образованная дѣвочка лѣтъ 14. Отецъ самъ давалъ ей уроки, а когда адмиралъ предложилъ отцу Димитрію, чтобы онъ прислалъ дочь свою къ нему въ домъ, гдѣ она можетъ выучиться языкамъ, отецъ Димитрій согласился съ благодарностью. Вѣра охотно взялась учить ее по-французски, а Сарра Филипповна по-нѣмецки и по-англійски. Танюша, любившая отца своего очень нѣжно, намѣревалась, окончивъ свое образованіе, итти въ гувернантки, ибо отецъ Димитрій не былъ богатъ и имѣлъ 4 сыновей въ семинаріи, на которыхъ тратилъ послѣднія деньги. Танюша любила все семейство Боръ-Раменскихъ и, что всего удивительнѣе, снискала расположеніе Глаши. Ея кротость, ея покорность закупили упрямую и самовольную Глашу, а ея доброта и желаніе всѣмъ сдѣлать пріятное, смягчили манеры и форму Глашиныхъ разговоровъ. Говоря со всѣми рѣзко, она никогда не могла такъ говорить съ Танюшей. Взглядъ ея большихъ добрыхъ сѣрыхъ глазъ, звукъ ея мягкаго голоса усмирялъ Глашу. Въ семьѣ всѣ это замѣтили, всѣ были довольны я всѣ сердечно полюбили Танюшу, найдя въ ней, каждый, пріемную, любезную сестрицу.