— Лакея возьмешь?
— Возьму — мнѣ онъ необходимъ; но онъ можетъ взять комнату въ гостиницѣ.
— Развѣ ты Ракитина не знаешь? онъ ни за что этого не позволитъ. Всѣхъ заберетъ къ себѣ въ домъ и всѣхъ будетъ кормить на убой, угощать на славу. Это уже выходитъ васъ 6 человѣкъ, не считая сыновей; ну, дѣти, какъ хотите, такъ и рѣшайте.
Онъ пошелъ къ себѣ; дѣти вышли въ залу.
— Прошу припомнить, — сказала Глаша торопясь, — что я уже поименована въ ѣдущихъ въ Москву и ни за что, слышите, ни за что не соглашусь остаться здѣсь. Изъ того, что я младшая, не слѣдуетъ, чтобы меня обижали.
— Кто тебя обидитъ! сказалъ Сережа раздражительно.
Ваня взглянулъ на нихъ своими кроткими глазами и сказалъ Глашѣ:
— Никто не помышляетъ обижать тебя; мы еще не объявляли о своихъ желаніяхъ. Мама ѣдетъ, и вамъ, дѣвочкамъ, слѣдуетъ ѣхать съ нею. Папа такъ и понялъ.
— Стало-быть, рѣшено: ѣду я и Вѣра, а вы какъ хотите; мнѣ остальное все равно.
— Я это давно знаю, что тебѣ все равно, — сказалъ Сережа съ сдерживаемымъ гнѣвомъ, — лишь бы ты была довольна, а затѣмъ все и всѣ ни по чемъ! Я однако вижу, что Ваня рѣшилъ за себя и за меня самовольно.
— Я рѣшилъ за себя, — сказалъ Ваня, — я остаюсь съ отцомъ; а ты какъ хочешь.
Сережа молчалъ. Онъ былъ недоволенъ собою. Ему было и горько и больно. Онъ не могъ сразу побѣдить себя — такъ ужъ сильно хотѣлось ему ѣхать въ Москву. За обѣдомъ отецъ спросилъ у дѣтей, какъ они рѣшили; наступило молчаніе. Ваня не хотѣлъ говорить, а Сережа не могъ, не желая выдавать себя. Глаша окинула братьевъ быстрымъ взглядомъ и сказала:
— Рѣшили справедливо. Мѣсто дочерей — при матери: и мы, Вѣра и я, мы поѣдемъ въ Москву съ мама.
— Когда выгодно, такъ съ матерью, а невыгодно, такъ съ отцомъ для компаніи, — пробормоталъ Сережа съ досадой.
— Хорошо, — сказалъ адмиралъ, не обращая вниманія на тихо сказанныя слова Сережи, — стало-быть, со мною останутся сыновья, но, кажется, съ большимъ прискорбіемъ. Они попожертвовали собою.
— Папа, — сказалъ Сережа, — ты не такъ говоришь. Мы не жертвовали собою, остаемся съ удовольствіемъ, если тебѣ это пріятно, но я, конечно, сожалѣю, что не могу ѣхать въ Москву.
— Хорошо, хорошо, я понимаю, — сказалъ адмиралъ съ улыбкой и всталъ изъ-за стола, а за нимъ встали всѣ.
Вечеромъ. Степанъ Михайловичъ подошелъ къ адмиралу и сказалъ ему:
— Сережѣ ужасно хочется ѣхать въ Москву. Если вамъ угодно, я отложу мой отъѣздъ, чтобы не оставить васъ однихъ, а вы ужъ отпустите его.
— Я его не удерживалъ здѣсь для меня, — сказалъ адмиралъ, — онъ самъ рѣшился остаться. А я вѣдь не дитя. Прожить одному недѣлю мнѣ не тягостно.
— Такъ почему же?…
— Не приказываю Сережѣ ѣхать въ Москву? Я скажу вамъ. Если смолоду юноша не привыкаетъ жертвовать своими удовольствіями для людей близкихъ, не привыкаетъ исполнять свой долгъ, что выйдетъ изъ него? Себялюбивый, безхарактерный человѣкъ. Я считаю, что Сережа хорошо дѣлаетъ, что остается съ старикомъ-отцомъ, и никогда не соглашусь мѣшать ему исполнить долгъ свой. Такъ-то; а вы, батюшка, воспитатель, призадумайтесь надъ этимъ и воспользуйтесь моей опытностію.
— Мудростію вашею, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и приму къ свѣдѣнію и воспользуюсь.
И Степанъ Михайловичъ ушелъ, думая о томъ, какой умный и хорошій человѣкъ адмиралъ Боръ-Раменскій, и какъ онъ умѣлъ направлять своихъ дѣтей на все доброе и достойное.
Зима стояла холодная; жестокіе морозы не прекращались, такъ что дѣти поневолѣ должны были оставить и катанья на тройкахъ и катанья съ горъ, о чемъ всѣ сожалѣли. Адмиралъ былъ бы не прочь и пустить мальчиковъ гулять и кататься, но Серафима Павловна ни о чемъ подобномъ не хотѣла и слышать съ того самаго дня, какъ Сережа воротился съ хутора, куда ѣздилъ съ отцомъ, съ отмороженнымъ ухомъ. Ухо, конечно, оттерли снѣгомъ, но оно покраснѣло и распухло, что очень разогорчило мать.
— Ходитъ уродомъ, — говорила она съ негодованіемъ, — и отъ него воняетъ гусинымъ саломъ! Старая няня выдумала! Поусердствовала! Говорила я, кольдкремомъ, такъ нѣтъ же, всякою дрянью! И вонь!
Масленица приближалась; стало вдругъ теплѣе, и дѣти пришли просить позволенія покататься съ горъ, такъ давно оставленныхъ. Серафима Павловна съ первыхъ словъ замахала руками.
— Чтò вы? По этому-то холоду! Мало, что намедни Сережа отморозилъ ухо — вамъ хочется на морозѣ носъ себѣ попортить. Не пущу! Не пущу!
— По, мамочка, нынче совсѣмъ тепло.
— Тепло! Не можетъ быть! Сколько градусовъ?
Глаша, страстная любительница катанья съ горъ, опрометью бросилась къ окну.