— Не будетъ холодовъ, скоро начнутся оттепели. Еще того хуже — гора растаетъ.
— Успѣемъ еще натѣшиться на масленой, — сказала Танюша, — вѣдь вы въ Москву не ѣдете, вотъ и будемъ кататься. Сережа, посмотрите на него: лицо его такъ и горитъ, весь въ поту.
— Пойдемъ домой, — сказалъ Сережа нехотя, — пожалуй, простудишься, и тогда ужъ конецъ; съ maman никто не сладитъ! Завтра придемъ опять.
— Еще разъ. Я, право, не усталъ, и мнѣ даже жарко. Кто знаетъ, что будетъ завтра, быть можетъ, морозъ — красный носъ! сказалъ Ваня смѣясь и бѣгомъ потащилъ салазки въ гору. — А ужъ я нынче потѣшусь вдоволь, накатаюсь досыта!
И катались они досыта, катались почти до сумерекъ, пока не пришелъ Степанъ Михайловичъ и не сказалъ, что адмиралъ безпокоится, что они такъ долго на морозѣ и при такомъ сильномъ вѣтрѣ катаются съ горъ.
— Ничего вы въ мѣру дѣлать не умѣете, — прибавилъ Степанъ Михайловичъ, — а безъ мѣры, дѣти, жить нельзя!
Дѣти пришли домой; имъ подали горячаго чаю. Они болтали безумолку, разсказывали, смѣялись, но Ваня къ вечеру какъ-то притихъ и, послѣ своего необыкновеннаго при его нравѣ оживленія, сдѣлался молчаливъ и задумчивъ.
— Ты не озябъ? спросилъ у него отецъ заботливо, замѣтивъ его молчаливость.
— Нисколько. На горѣ мнѣ одну минуту было холодно, но я взбѣжалъ на гору и согрѣлся.
— Ну, это напрасно: бѣгать въ гору, а потомъ кататься внизъ при рѣзкомъ вѣтрѣ совсѣмъ неразумно. Вспотѣешь, а тутъ тебя хватитъ морозъ и обвѣетъ ледяной вѣтеръ. Это опасно.
— Но я не озябъ, напротивъ, мнѣ очень жарко.
На щекахъ Вани горѣлъ яркій румянецъ.
Адмиралъ придвинулъ кресло къ камельку, взялъ газеты и занялся чтеніемъ. Серафима Павловна немного поодаль вязала какой-то затѣйливый камзолъ изъ блѣдно-розовой шерсти; обѣ ея дочери играли въ лото съ Саррой Филипповной; Танюша шила рубашку съ замѣчательнымъ искусствомъ, а Сережа читалъ одну изъ поэмъ Пушкина. Такъ прошелъ вечеръ. Въ 11 часовъ всѣ разошлись, а адмиралъ ушелъ въ свой кабинетъ, говоря, что ему непремѣнно надо приготовить два письма для утренней почты. Онъ писалъ у стола своего, когда въ комнату вошла жена его, въ едва накинутомъ на плечи фланелевомъ голубомъ капотѣ.
— Antoine! сказала она съ тревогой, — брось перо, полно писать. У насъ бѣда.
— Какая? спросилъ онъ, вставая тревожно. — Что случилось?
— А случилось то, что я предчувствовала! воскликнула она. — Меня не слушаютъ, меня считаютъ дѣвочкой… а я права, всегда права. Ваня простудился.
— Что съ нимъ? спросилъ отецъ спокойнѣе, ибо при нервомъ взглядѣ на искаженное лицо жены испугался.
— Задыхается, колотье, жаръ страшный! Я говорила, что эти горы…
Адмиралъ не слыхалъ конца ея рѣчи; онъ вышелъ поспѣшно и отправился въ комнату Вани. Ваня, весь въ жару, метался на постели, не могъ вздохнуть и жаловался на колотье въ боку.
— Что дѣлать? Что дѣлать? повторяла Серафима Павловна жалобно, крѣпко сжимая сложенныя руки, будто просила у кого-то пощады.
— Надо приложить горячительный компрессъ, — сказалъ адмиралъ.
— Ну, нѣтъ! Это все какіе-то новые ужасы, — сказала Серафима Павловна, приходя въ азартъ. — У него жаръ такъ и пышетъ, онъ простудился, а тутъ прикладывать холодную воду, простужать еще больше, не хочу! Не позволю ни за что!
— Но, Фимочка, компрессъ согрѣваетъ тѣло.
— Холодная-то вода согрѣваетъ? Все пустяки, безумныя выдумки!
Адмиралъ вышелъ поспѣшно; жена потерянная пошла за нимъ.
— Куда ты?
— Останься съ Ваней; я сейчасъ возвращусь, только пошлю за докторомъ, распоряжусь подставой.
— Стало-быть, правда, — болѣзнь страшная! воскликнула она, взялась обѣими руками за голову и зарыдала.
— Милая, милая, воздержись, не пугай сына, сядь подлѣ него. Богъ милостивъ.
Адмиралъ позвалъ къ себѣ приказчика.
Меньшой сынъ нашъ занемогъ, — сказалъ онъ ему, — полагаю, что у него воспаленіе легкихъ. Сiю минуту пусть скачетъ Никита кучеръ въ Москву за докторомъ. Пошлите подставу въ Озерки. Время не терпитъ, скорѣе!
Сказавъ это, адмиралъ пошелъ въ дѣтскую.
— Анна Петровна! сказалъ онъ экономкѣ, — я сейчасъ уведу жену изъ комнаты Вани, а вы поставьте ему горячительный компрессъ, какъ вы это всегда дѣлали въ больницѣ.
— Не впервой, я это дѣло знаю, только барыня компрессовъ боится — и, право, напрасно. Они очень, можно сказать, пользительны.
— Знаю. Только вы скорѣе, потихоньку отъ жены, а то она испугается.
Сказавши это, онъ обнялъ жену и, такъ какъ Ваня, тяжело дыша, лежалъ съ полузакрытыми глазами, сказалъ ей шопотомъ: